Раскладной диван своими руками в микроавтобус


Раскладной диван своими руками в микроавтобус
Раскладной диван своими руками в микроавтобус
Раскладной диван своими руками в микроавтобус






Данил Корецкий

Меч Немезиды

Россия и Соединенные Штаты обязаны находить, захватывать и уничтожать террористов там, где они находятся.

Дональд Рамсфелд, министр обороны США, 9.09.2004.; «Комсомольская правда» от 11.09.2004, с. 9

7 июля 2006 года Госдума утвердила поправки к законодательству, которые наделяют Президента России полномочиями по использованию армии и спецслужб для борьбы с терроризмом за пределами страны.

Из сообщений СМИ

Пролог


Москва, 12 января 2008 г.

Скорый «Тиходонск — Москва», который тиходонцы со времен всеобщего дефицита по инерции называют «колбасной электричкой», а москвичи никак не называют по причине полного безразличия к сотням периферийных поездов, набивающих столицу лишними ртами, прибыл на Казанский вокзал точно по расписанию, что само по себе уже было подозрительно.

Хотя это случилось в начале января, день выдался таким солнечным и теплым, что к вечеру снег на железнодорожных насыпях подтаял, и вся помойка, которая скрывалась под благопристойной белой поверхностью: все эти дохлые крысы и собаки, рваные башмаки, бутылки, презервативы, газеты и догнивающие остатки пищи, — все вдруг оказалось на виду.

Но дело было вовсе не в помойке.

Состав, который отправлялся из Тиходонска, насчитывал девятнадцать вагонов. В Москву прибыло восемнадцать. Один вагон пропал в пути. Не какой-нибудь там общий или плацкартный, а дорогой спальный вагон категории люкс с мягкой плюшевой отделкой, белоснежным постельным бельем без единой дырочки, чистыми туалетами, симпатичной проводницей по имени Людочка и пассажирами, среди которых было три ребенка.

Вся эта ерунда вскрылась, когда к начальнику поезда подбежал Людочкин жених по имени Дима. Он каждый раз встречал ее из рейса и отвозил домой в Медведково, а по дороге еще успевал забросить ей два томагавка где-нибудь в роще или на пустыре.

И вот этот жених сказал:

— Где моя Людочка, я не понял?

Начальник ответил:

— Наверное, уехала. Откуда я знаю?

— Она уехала вместе с вагоном? — еще раз не понял Дима.

— Не знаю, — буркнул начальник и убежал, потому что состав вот-вот должны отогнать на запасные пути, а проводницы, эти ленивые сучьи дочки, еще не выгрузили грязное белье.

— Дурдом, — сказал Дима. И, подумав, добавил универсальное: — Вашу мать.

Он не стал больше ни о чем спрашивать и пошел сначала к начальнику вокзала, а потом в милицию. Никто не хотел слушать жениха Диму, потому что вагоны вместе с пассажирами и проводницами просто так не пропадают, и самое логичное объяснение всему — это то, что суматошный заявитель или пьяный, или чокнутый.

Но Дима не был пьян. Он полгода как «зашился», он даже кефир не пьет — правда, нервы совсем ни к черту стали, вот как. И на чокнутого он не походил, те всегда более требовательны и агрессивны. А он обычный работящий парень, как из советского производственного кино. И он ничего не требовал, не хамил и не кричал, просто объяснял: «Да вы сами гляньте, нет Людочки, и вагона ее нет!» И показывал пальцем в сторону перрона, у которого стоял забрызганный синий состав с красной полосой.

В конечном счете к нему прониклись, дали стакан воды и попробовали успокоить. Кому-то пришло в голову подсчитать вагоны. Подсчитали, точно — восемнадцать. Потом позвонили в Тиходонск, спросили: почему? Там посмеялись и ответили: да ну вас к лешему, мужики, еще далеко до первого апреля…

Вызвали начальника состава и проводников. Никто ничего не знал. Прошлым вечером Людочка выпивала с коллегами в шестом вагоне, в одиннадцать тридцать она ушла к себе вместе с Женей. Кто такой Женя? Да проводник, кто ж еще; его вагон был соседним с Людочкиным «СВ». Людочка — в девятнадцатом, самом последнем. Женя — в восемнадцатом, купейном.

У жениха Димы сразу захлюпало под мышками. Он подался вперед: где этот ваш Женя?

И в самом деле — где он?

Жени не было. И вообще с самого утра никто его, как выяснилось, не видел. Правда, восемнадцатый вагон был на месте.

Бригадир проводников сказал:

— Может, он в Малаховке вышел?.. Там у него мать живет.

Начальник угрозыска посмотрел на него как на идиота. И сказал:

— Пусть ваш Женя хоть к чертовой бабушке в Хайфу съезжает. Мне нужны пассажиры, ровно двадцать человек, включая трех детей. Где они? Или мне двадцать розыскных дел заводить? Тогда мне первому дадут под зад коленом!

Поморщившись от такой перспективы, начальник розыска сурово надулся и перевел строгий взгляд на подчиненных — восьмерых замороченных оперов.

— А я вам всем задницы надеру! Ищите, бездельники, ищите!

Стали искать, но, как часто в подобных случаях бывает, пропавшие нашлись сами. На вторые сутки обнаружился Женя — голый, под мостом через речку Чир, что в северной части Тиходонского края. У Жени был разорван рот, далее сквозь череп до самого затылка был пробит широкий сквозной тоннель. Людочку нашли на день позже, в середине января. Обнаженное тело проводницы лежало у насыпи, в глубоком сугробе, среди всякого мусора. Пожилой бомж из Кротово, первым обнаруживший находку, был сильно напуган, но все же заглянул в сторожку обходчика и сообщил о страшной находке.

Экспертиза показала: оба погибли в ночь на двенадцатое, приблизительно в одно время. Смерть проводницы наступила от перелома шейных позвонков, перед этим ее пытались задушить, но как-то неудачно. Проводнику выстрелили в рот из крупнокалиберного охотничьего ружья, возможно обреза.

А вагон № 19 вместе со всеми двадцатью пассажирами, включая трех детей, так и не нашли. Они будто испарились.

Двенадцатого февраля, спустя месяц после происшествия, испарились оба машиниста, которые вели тот злополучный состав. Каждый из них отправился утром на работу, но до пункта назначения не дошел никто. Тринадцатого исчез жених Дима. Накануне вечером он был необычайно возбужден и в разговоре с соседом по площадке обмолвился: «Кранты, Гриш, я нашел, что искал».

Следственная группа была обвешана рабочими версиями и гипотезами, как яблоня по осени. Но стоило надкусить один из этих кислых плодов, как он тут же летел в мусорную корзину… Ладно, можно предположить, что пассажиры вагона № 19 были убиты и растворены в цистерне с окислителем для ракетного топлива. Или похоронены в яме с негашеной известью. Или тайно вывезены на рабовладельческий рынок в Афганистан. Или похищены инопланетянами. Но — кому это надо? Зачем? И главное: куда делся огромный пятнадцатитонный цельнометаллический вагон, черт его дери?

Были и другие вопросы, помельче.

Например, никто из родственников пропавших без вести так и не появился на горизонте, никто не поинтересовался, положена ли им какая-нибудь страховка (а это живые две сотни долларов на нос), никто не бомбил Министерство путей сообщения жалобами и угрозами. Будто ничего и не случилось. Ответ напрашивался сам собой: пассажирами девятнадцатого вагона являлись «мертвые души», призраки. Версия вроде бы неплохая. Но железнодорожные кассиры в Тиходонске утверждали, что продавали билеты реальным людям из плоти и крови, по вполне настоящим документам. И милицейский наряд подтвердил, что перед отправлением девятнадцатый вагон был забит под завязку, а старушка Мартыновна из Миллерово, торгующая на перроне сигаретами, водкой и закуской вразнос, говорила, что три молодых парня из последнего вагона, купили у нее блок «Мальборо-Лайт», четыре бутылки водки и баллон соленых помидоров. Причем выглядели они вполне реально: крепкие, спортивные, с короткими стрижками, похожи на борцов. А может — на боксеров…

Дурдом, это точно. Девятнадцатый вагон завис над Московской транспортной прокуратурой, как дамоклов меч. Но потом хитроумный начальник следственной части придумал выход из положения: поскольку трупы проводников были обнаружены в Тиходонском крае, надо весь этот дурдом спихнуть в Тиходонск. На транспорте любят перекидывать нераскрытые дела на чужую территорию, особенно в конце отчетного периода. Пока далекие коллеги разберутся что к чему, пока схватятся за голову, пока повозмущаются, пока отфугуют его обратно — глядишь, а хитроумные мудрецы уже премии получили, а то и награды отхватили… Впрочем, чего душой кривить — делают это не только на транспорте.

Так дело о пропавшем вагоне пришло в Тиходонск. Формально придраться не к чему — убийство перевешивает все другие преступления и определяет территориальную подследственность, так что фуговать его обратно оснований нет. Но местные мудрецы стали по-своему химичить: взяли и разделили дело: трупы отдельно, вагон отдельно.

А что, собственно, вагон? Пропали пассажиры? А заявления родственников о пропаже имеются? Нет. Значит, и дела нет. Правда, вот оно, официальное, пухленькое, подшитое, с подписями и печатями, куда его денешь? В корзину, конечно, не выбросишь. Зато приостановить можно, и никто обжаловать такого решения не будет. Вот и выходит, что фактически уголовное дело есть, а юридически — вроде, и нет! Или наоборот — неважно… И если судить по документам, справкам, отчетам, то расследование продвигается вполне успешно. А что результатов нет, так это извините: расследование — одно, а результаты — совсем другое. Есть и вовсе не раскрываемые дела, хоть ты из кожи вылези!

Единственным полноценным результатом следствия остался факт поимки жениха Димы — его нашли на шоссе Энтузиастов, в трехкомнатной квартире, в обнимку с молодой особой по имени Зинаида, которая шутя принимает по шесть томагавков за ночь, не пьет с проводниками и работает кладовщицей на нефтебазе. Дима в самом деле нашел, что искал.

Но дело вовсе не в нем.

Пропавшие машинисты тоже не испарились бесследно: одного видели в Саратове, где он завел новую семью, второй водил электровозы со станции Казань-Пассажирская.

Но и не в машинистах дело.

Вагон № 19 найдут через полгода. Как всегда бывает, когда дело раскрыто, то кажется, что ничего особо сложного в нем и не было, и находится много крепких задним умом мудрецов, которые, ухмыляясь, намекают, что только полные идиоты могли так долго с ним возиться.

Глава 1

Время беспредела


Москва, сентябрь 2007 г.

Старинный четырехэтажный, респектабельного вида особняк, с отреставрированной художественной лепниной, расположенный к тому же в двух шагах от Кутузовского проспекта, прекрасно характеризовал занимающую его организацию и ее руководителей.

Во-первых, они имели немалые деньги, во-вторых, дружили с городскими властями, в третьих, уважали сами себя.

Перечисленные признаки надежно подтверждали, что ООО «Удача» является крупным, надежным и преуспевающим концерном. По-другому и быть не могло: «Удача» занималась контролем над игорным бизнесом, ей подчинялось семь казино и добрая сотня залов игровых автоматов, а игровой бизнес, как хорошо известно, убыточным не бывает. Несмотря на теорию вероятностей, согласно которой выигрыши и проигрыши должны распределяться «фифти-фифти», казино всегда оказывается в выигрыше. Поэтому «Удача» процветала.

Правда, в столичном РУБОПе эта фирма числилась легальным прикрытием организованного преступного сообщества, но кто в современной России обращает внимание на подобные мелочи и верит оперативным материалам? Правильно, никто. Но никакой криминальной «крыши» у «Удачи» не было, что само по себе было фактом очень красноречивым и косвенно подтверждало версию РУБОПа.

В самом крупном казино концерна, «Алмазе», — высоченные, метров в пятнадцать, потолки и свисающие на пол-этажа хрустальные, ослепительно-яркие люстры. Внизу раскинулась огромная территория игрового зала: хозяева утверждают, что он больше, чем в немецком Баден-Бадене, австрийском Бадене, и даже превосходит самый знаменитый игровой зал планеты в Монте-Карло. Здесь царит атмосфера праздника: гирлянды цветных шаров, нарядные дамы и господа, вышколенный персонал в отутюженной униформе… Голоногие девочки объявляют условия лотерей, официанты в белых смокингах разносят на подносах шампанское, виски и колу: для играющих выпивка бесплатная.

Правда, есть здесь публика и попроще: вон, между игровых столов прохаживается молодой человек с подкрашенными пергидролем волосами и вздернутым носом, напоминающим крючок для одежды. На вид обычный студент: пиджачок на нем незатейливый, форсу — ноль. Однако видно, что здесь он свой: спокойно берет мартини с подноса у официантов, многие из посетителей здороваются с ним, как со старым знакомым, ведут какие-то тихие разговоры, иногда даже удаляются вместе в направлении туалетной комнаты. Похоже, студент тоже выполняет здесь роль официанта, только предлагает не напитки, а кое-что покрепче, повеселее, и деятельность свою не афиширует. Иначе ходил бы он в белом, как очищенный героин, смокинге с синим беджиком на груди: «Крючок, наркодилер»…

С галереи второго этажа на весь этот бурлеск смотрят посетители ресторана. Там тщательно продуманный интерьер: хрустящие скатерти, мягкие кресла, старомодные настольные лампы с мягко рассеивающими свет абажурами. Вдоль вытянутого зала расставлены огромные плоские аквариумы, населенные экзотическими рыбами. За ними установлены двухместные столики, именно их посетители могут смотреть через барьер вниз, туда, где властвует азарт игры. Кухня здесь, в отличие от многих ресторанов в казино, приличная: шеф-повар опровергает устоявшееся мнение, что в любом подобном заведении хорошим бывает что-то одно: либо кухня, либо игра.

В «Алмазе» мощная охрана: крепкие вежливые мальчики и девочки на входе, неприметные молодые люди в зале, не привлекающие внимания, но сами внимательно контролирующие обстановку. Везде установлены телекамеры — открыто или скрыто: в зале, ресторане, туалетах… Специальные камеры ведут наблюдение за входом и прилегающей территорией.

Когда к парадному подъезду подкатил столь же скромный, сколь и респектабельный, «Бентли», два охранника тут же выскочили встречать хозяина.

Александр Григорьев — важный, преисполненный достоинства блондин с холеным лицом, сидел не шелохнувшись до тех пор, пока один из охранников не распахнул дверцу. Только тогда он соизволил неторопливо вылезти наружу и поднялся по ступенькам к обитой блестящей бронзой тяжелой двери. Ему было сорок пять, но обрюзгшее лицо и начавшая расползаться фигура прибавляла добрый десяток лет.

На хозяине, как всегда, была новая, с иголочки, одежда: костюм Бриони, башмаки от Гуччи из тонкой, отливающей перламутром кожи, сорочка Ферре и трехсотдолларовый галстук Валентино. Он расписывался ручкой Монблан, прикуривал от зажигалки Дюпон, носил очки Диор. Григорьев очень любил престижную атрибутику, и о стоимости его часов ходили самые невероятные слухи.

В сопровождении почтительных охранников Григорьев поднялся в прозрачном лифте на третий этаж, где находились его личные апартаменты. Через полчаса у него ожидалась встреча с председателем городской комиссии по азартным играм, и он еще хотел к ней подготовиться.

Через пять минут к входу подкатил бригадир регулировщиков игровых автоматов Виктор Караваев на бедноватом для этого социального круга «Вольво-S80». В черных вельветовых джинсах, черной водолазке и куртке из мягчайшей замши, он выглядел моложе своих тридцати трех лет. Григорьеву он на вид годился в сыновья. Конечно, главным образом это зависело не от одежды, а от спортивного образа жизни.

Караваев припарковал машину прямо напротив парадного подъезда, рядом с «Бентли» шефа. Молодой паренек, работающий в охране только несколько дней, выскочил на крыльцо, размахивая руками и показывая, чтобы бригадир переставил машину в конец длинного ряда. Но тот не обратил на эти жесты ни малейшего внимания, а коллеги паренька почти силой завели его внутрь и принялись что-то с жаром объяснять.

Караваев тем же прозрачным лифтом поднялся на третий этаж и тоже зашел в кабинет, который в отличие от кабинета Григорьева не имел претенциозной, под золото, вывески. Но внутри он был обставлен не хуже.

Председатель комиссии по азартным играм — молодой, хлыщеватого вида человек с потертой папкой для бумаг, появился у дверей кабинета Григорьева минута в минуту. Сопроводивший его охранник вежливо заглянул в приемную, а сам он тем временем читал монументальную вывеску: «Григорьев Александр Григорьевич, шеф-директор ООО „Удача“». Вывеска подавляла, от нее пахло большими деньгами и той властью, которую дают деньги. Но чиновник обладал другой властью — государственной, поэтому он встряхнулся и сбросил гипнотизирующее влияние вывески. Как раз в этот миг его пригласили в кабинет шеф-директора.

Через десять минут Александр Григорьев заказал две чашки кофе и, отхлебнув глоток, извинился и вышел в комнату отдыха. Там стоял шкаф, через который можно было пройти в смежное помещение — точно такую же комнату отдыха, а оттуда — в безымянный кабинет, в котором сидел Виктор Караваев.

— Ну, что там? — лениво спросил развалившийся в глубоком кресле бригадир регулировщиков. При виде шефа он даже не попытался принять более официальную позу. Напротив, Григорьев остановился перед столом в той позе, в которой обычно застывает подчиненный перед начальником.

Дело в том, что Григорьев был пустышкой, подставной фигурой, никем. Зиц-председатель Фунт из «Золотого теленка». Истинным главой организованного преступного сообщества являлся Виктор Караваев, который старался держаться скромно и неприметно, хотя во всех важных переговорах именно он играл главную роль, и именно он принимал все значимые решения.

— Он говорит, что готовится закон о закрытии игорного бизнеса! — взволнованно сообщил Григорьев.

Холеное лицо Караваева окаменело.

— Ерунда! Кто будет резать курицу, несущую золотые яйца! Причем для всех… Кто откажется от живых денег?

Григорьев подкатил глаза вверх и показал пальцем в потолок.

— Вроде бы таков настрой первого лица…

— Гм… — Караваев задумался. Но потом махнул рукой. — Что раньше времени дергаться? Когда пойдет дождь, тогда и будем открывать зонтик… Каковы текущие дела?

— А пока они хотят поднять ставку до сорока процентов, — «шеф-директор» попытался взять себя в руки, но это у него плохо получилось. — Я объяснял, что это невозможно, но он и слушать ничего не хочет…

Караваев небрежно поднял руку, прерывая ничего не значащий поток слов:

— Кто принял решение?

— Он говорит, мэр лично.

— Значит, так и есть. Сам подумай: не придет же он сюда по своей инициативе, чтобы выставить нам такие условия от собственного имени! Он же не самоубийца…

Григорьев согласно кивнул:

— В общем, да.

— А значит, нам некуда деваться. Уменьшим процент выигрышей, попробуем сэкономить на налогах, может, еще что-нибудь придумаем. В конце концов, ведь именно они нас и контролируют! А раз они будут довольны, мы сможем делать что захотим!

Григорьев кивнул еще раз. Ситуация для него начинала проясняться.

— Значит, соглашаться?

— Конечно. У нас просто нет другого выхода.

— Я все понял, — повеселевший «шеф-директор» тем же путем вернулся к себе в кабинет. У посетителя создалось впечатление, что он просто отлучался в туалет.



— Ну, ты меня понял?! Коммерс сучий!

Они пристально смотрели в глаза друг другу. Дуксин испытывал животный страх перед этим наглым молодым «быком», ведущим себя как властелин вселенной. О чувстве внутреннего превосходства в облике человека, именовавшегося в определенных кругах кратко и красноречиво — Биток, говорило очень многое. Его демонстративно вальяжная поза, с которой он развалился напротив генерального директора концерна «Карат плюс», надменно вскинутый острый гладковыбритый подбородок, огромные кулаки, выразительно выложенные на полированную столешницу. И взгляд сверху вниз. Жесткий, испепеляющий, уничижительный. Новое поколение, плюющее на всех с высоты своего накачанного тела. Которое всегда право и которому все должны.

— Или заново начать объяснять, гнида?!

Николаю Ивановичу уже доводилось прежде сталкиваться по жизни с блатными старой формации, но они были совсем другими. Взять, например, того же Лисицина. Вот уж, действительно, прожженный уголовник, на котором пробу ставить некуда. Двадцать лет зоны топтал, все тело в татуировках, рожа такая, что хочется за квартал обойти: глубокие морщины, впитавшие специфический жизненный опыт, мертвенно-бледная кожа, тонкие бесцветные губы, выкрошившиеся на северной пайке зубы, которые в последние годы он одел в металлокерамику, зловещий прищур желтоватых глаз. Для него убить человека — все равно что сигарету выкурить. Даже легче, потому что сигареты есть не всегда, а дефицита в людях пока не наблюдается. И то он никогда себя так нагло не вел и руки никогда не распускал. Говорил ровно, матом не ругался, не угрожал. Хотя и без угроз было ясно: поперек дороги ему лучше не становиться. Одним словом — вор старой школы.

Биток — представитель новой формации. Раньше они называли себя «спортсменами», а теперь открыто именуются бандитами. Не боятся, даже бравируют! О том, что парень, облаченный в модный спортивный костюм яркоалых кричащих тонов, не имел за своими плечами ни одной судимости, догадаться было несложно. Отсутствие татуировок на пальцах, ухоженное лицо без признаков лагерной усталости, аккуратная зализанная назад прическа. И в глазах хотя и имеется жесткий блеск, но не тот, не тот! Этот не пришьет к коже два ряда форменных пуговиц, чтобы посрамить начальника зоны их блеском, не прибьет гвоздем мошонку к лавке, чтобы на работу не повели… Фраер! Самый натуральный фраер. Но с апломбом, какой Бог дает не каждому урке.

— Запомни, гнида, тебе деваться некуда! Хочешь жить, будешь нам платить!

Угрюмая четверка высоких широкоплечих лбов с накачанными, как у тяжеловесов, шеями, заявилась в офис Николая Ивановича в районе шести часов вечера. Их требования были просты и банальны: процент с бизнеса. «Ставить крышу» — вот как это называется в бандитской среде. Да и не в бандитской тоже. В современной России грань между криминалом и обществом провести довольно трудно. Может быть, потому, что все общество стало криминальным. В нормальном обществе невозможно представить, чтобы четверка отмороженных «быков» нагло ворвалась в офис солидной компании. Биток лично приветствовал генерального директора прямым ударом в челюсть. Затем хозяина апартаментов дважды ударили коленом в живот. Он согнулся и мешковато опустился на узорчатый паркет ценой двести долларов за метр. Из разбитой губы на белоснежную рубашку Дуксина закапала кровь, Секретарше Аллочке один из подельников Битка сунул под нос пистолет и грубо схватил за грудь, отбив у девушки желание позвать на помощь.

Да и кого было звать? Пару желторотых юнцов в камуфляже, которых Николай Иванович держал у дверей проходной исключительно для отпугивания мелких хулиганов да пьяной шпаны, имевшей привычку мочиться где ни попадя. Серьезно вкладывать деньги в собственную службу безопасности не имело смысла: обеспечение безопасности взял на себя Лисицин. Только где он сейчас? Далеко? А Биток и его дружки рядом. Под самым носом. Вот потому Дуксин сначала и испытал чувство панического ужаса. По лицу его со школьных времен еще никто ни разу не бил.

— Ну, о чем задумался, дядя? — Биток подался вперед и цепко ухватил Николая Ивановича за малиновый галстук. Потянул на себя. В лицо Дуксина пахнуло винным перегаром, — Будешь хорошо вести — бить больше не станем.

Молодой отморозок криво улыбнулся и быстро обернулся через плечо, оценивая реакцию трех подельников на свои последние слова. Один из братков, более высокий, с раздвоенной губой, за которую он и получил погоняло «Заяц», одобрительно хмыкнул, как бы подыгрывая бригадиру. Остальные двое никак не проявили эмоций. Подпиравший могучей спиной дверной косяк Мишель самозабвенно ковырял в желтых от никотина зубах обгрызенной спичкой, а Чахлого, замершего в проеме с пистолетом в руках, больше интересовала девка в приемной, нежели то, что происходило в кабинете генерального директора. Стройные пухленькие ножки Аллочки, едва прикрытые кожаной мини-юбкой, пробуждали у него разнузданные эротические фантазии.

— Условия, которые мы тебе предлагаем, вполне реальные, — гнул тем временем свою линию Биток, наматывая галстук на кулак. — Другие пацаны отбирают шестьдесят процентов, а я, видишь, по-божески. Потому как добрый. С детства. А то, что в хрюкало тебе заехал, не обижайся. Я же не со зла. Так, для профилактики. Чтобы лучше понял. Для реальности, значит. Сечешь? Так что, нечего куксится, дядя, а давай, по шустрому, гони бабло. Десять тонн зелени для начала. Первый взнос!

Галстук на шее Николая Ивановича затягивался все туже и туже, как гаррота. Его голова опускалась к столу, дышать становилось все тяжелее. Дуксин закашлялся.

— Отпустите, — звук, вырвавшийся из сдавленного горла генерального директора «Карат плюс» мало походил на его обычный голос. — Отпустите меня.

— Конечно…

Биток послушно разжал пальцы. Переговоры приобретали двусторонний характер. Бандит изобразил на физиономии доброжелательный интерес.

Николай Иванович откинулся на спинку кресла, рывком ослабил узел под воротником рубашки, расстегнул верхнюю пуговицу. И полной грудью вдохнул живительный воздух.

— Вы… Лисицу… знаете? — прерывистым голосом спросил он.

— Что?! Какую лисицу? Ты еще про енота вспомни! — Ухоженные, как у женщины, ногти Битка мягко поскребли подбородок и левую щеку, будто он проверял качество сегодняшнего бритья. — Или хорька. Знаешь песенку: «Заловили мы хорька, оказался — шеф ларька»…

— Послушайте, — Дуксин покосился на свой мобильник.

Номер Лисицина запрограммирован на быстрый набор под цифрой 1. Одно нажатие клавиши — и пусть вор сам разбирается с этими наглыми отморозками.

— Дело в том, что у нас уже есть «крыша», — как можно тверже произнес он.

— Ты тупой, да? Совсем ничего не понимаешь?

На лице Битка отобразилось свирепое выражение. На секунду Николаю Ивановичу показалось, что рэкетир сейчас снова ударит его по носу. Он лихорадочно облизал верхнюю распухшую и рассеченную с внутренней стороны губу. Кровь уже не текла, но глухая боль все еще напоминала о неджентльменских манерах визитера.

— Почему тупой?

— Я что, спрашивал тебя о твоей «крыше»? — Биток подался вперед и резко смахнул со стола хрустальную пепельницу с тремя окурками. Чисто машинально бандит отметил, что на одном из них имелись следы губной помады. Пепельница упала на ковер, а сам Биток грозно наклонился вперед. — Я разве спрашивал, есть ли у тебя крыша, старый хрен, и что она собой представляет? Меня это шибло?

— Нет, — Николай Иванович покачал головой. Он чувствовал себя очень неуютно.

— Так какого рожна ты срешь мне в мозги! — Голос Ситка истерично зазвенел, заставив обернуться даже Чахлого. — Теперь я твоя «крыша»! И платить ты будешь мне! Только мне! Схавал тему, дядя? Гони бабло, иначе я тебе всю харю раскромсаю. Прямо здесь и прямо сейчас. Мне уже порядком надоела твоя овечья нерешительность. Сидишь тут и строишь из себя целку! Сука!

Спорить дальше становилось опасно. Перед Дуксиным сидел наглухо отмороженный тип, из той категории, что не признает никаких прав, никаких понятий, никаких договоренностей. Он понимает только позицию силы.

Николай Иванович снова покосился на телефон.

— Хорошо, — сказал он, как можно спокойнее и убедительнее. — Я все понял, ребята. В конце концов, я всего лишь бизнесмен, и мне все равно кому платить за «крышу». А с теми, — Дуксин неопределенно мотнул головой. — Сами решайте все вопросы.

— Решим, — с ехидной ухмылкой заметил Биток. — И с теми, и с этими. Но я до сих пор не вижу никаких бабок!

— Деньги в банке, — невозмутимо продолжил Николай Иванович. — Зачем мне держать наличку? Давайте договоримся так. Завтра деньги будут у меня. Я завтра сниму их со счета и…

Биток поднялся на ноги, оттолкнулся руками от столешницы и сквозь зубы без всякого стеснения сплюнул на пол. Олимпийка чуть задралась, и Дуксин заметил, что за поясом главаря торчит такой же пистолет, как и у его напарника, оставшегося в дверном проеме.

— Хрен с тобой, дядя, — грубо изрек Биток. — Поверю тебе на слово. Время терпит. Мы наведаемся к тебе послезавтра. Нет проблем. Но учти, решишь темнить со мной, закопаю заживо. С собаками искать будут, не найдут! А рядышком и «крышу» твою закопаем. Понял?! В земле места всем хватит!

Дуксин ничего не ответил. Уверенный в своей силе и полной безнаказанности молодой отморозок направился к выходу из кабинета. За ним молчаливо потянулись Заяц с Мишелем. Шествие замкнул Чахлый, на ходу убирая пистолет в правый карман потертой джинсовой куртки. Его глаза-щелки метнули последний, похотливый взгляд в сторону Аллочки, и Дуксин в эту секунду нисколько не усомнился в том, что его секретарша в скором времени тоже станет средством платежа. Такие моральные уроды, если берут, то берут все. Подчистую.

Бандиты ушли. Николай Иванович потянулся рукой к спасительному телефону. Так загнанный в угол сказочый герой тянется к волшебной палочке.


Испания

Пригородная электричка из Мадрида ушла точно по расписанию, впрочем, как и всегда. Этот вид транспорта в Испании, пожалуй, самый дешевый, поэтому многие предпочитают поезда местного следования собственным автомобилям. Сейчас все восемь вагонов были наполнены под завязку. Хотя европейское понятие «под завязку» сильно разнится с российским…

Неспешно выбравшись за пределы города, похожий на гусеницу состав принялся набирать скорость. Привычно мелькали мимо окон столбы с сеткой безопасности, втягивались под колеса до блеска отполированные рельсы и потеющие мазутом шпалы. Словом, все шло как обычно. До тех пор, пока в четвертом вагоне не произошел взрыв.

Идиллическая картина сразу нарушилась: распертый изнутри и треснувший по всей длине вагон, как неумело вскрытая консервная банка, завалился на бок, увлекая за собой другие, заскрежетало железо, со свистом сработали тормоза, черный дым, крики и стоны…

Уже через десять минут, как вороны, спешащие к месту побоища, съехались съемочные группы телевизионных каналов и, наставив на горящую электричку объективы своих видеокамер, принялись сеять в обществе страх и ужас — понятия, являющиеся содержанием слова «террор». Без шокирующего воздействия на общество террористы не смогут добиться своих целей. Но место теракта всегда локализовано, поэтому некрофилы-журналисты с полным основанием могут считаться пособниками террористов: это они разносят страх и ужас на всю страну, на весь мир…

На экраны телевизоров выплеснулись перекошенные от страха лица, полыхающие вагоны, останки убитых, боль раненых, ужас родственников, растерянность и замешательство официальных лиц.

Затем на фоне всех этих кадров возник круглолицый смуглый мужчина в темно-синем костюме и с зализанными черными волосами. Привычная дежурная улыбка репортера на его лице отсутствовала:

— …второй взрыв в электричке прозвучал через несколько минут после первого, — возбужденно сообщал он, и жители страны вновь приникли к опостылевшим телевизорам. — Сейчас движение пригородных поездов остановлено, полиция принимает меры к розыску террористов. По имеющимся данным, ответственность за взрывы взяла на себя экстремистская группа, состоящая из этнических марроканцев. Их требованием является вывод воинского контингента Испании из Ирака…

Если кто-то переключал канал, то натыкался на двойника ведущего репортера, который скороговоркой расцвечивал происшедшие события:

— Население в панике, количество жертв на текущий момент достигло ста тридцати двух погибших. Восемьдесят семь раненых доставлены в ближайшие центры медицинской реабилитации… Власти призывают граждан соблюдать спокойствие и не выходить на улицы…

На экране вновь замелькали кадры с места событий, люди в форме старательно пытались навести порядок, вытесняя зевак за желтые ленты оцепления.

Вопреки благостным призывам, соблюдать спокойствие было трудно…


Москва

— Ты что, оглохла, сука? На пол! Живо! Ложись, ложись!

Для пущей убедительности коренастый грабитель, лицо которого надежно скрывала черная маска с прорезями для рта и глаз, ударил замешкавшуюся пожилую женщину кулаком в лицо. Этот жест полностью оправдывал его кличку Боксер. Из разбитого носа потекла кровь, но главаря бандитов это только раззадорило. Почуяв кровь, хищник всегда озверяется еще больше. Женщина закрыла лицо руками и по-прежнему стояла столбом. Она впала в ступор.

— Не понимаешь?! — Боксер ударил ее прикладом «Калашникова» промеж лопаток, в немощном теле что-то екнуло, и почтенная дама с жалобным вскриком ничком упала на жесткий кафель просторного операционного зала коммерческого банка «Омега».

Это оказалось поучительным уроком. Полный мужчина благообразного вида, который стоял на коленях, будто выбирая место почище, поспешно плюхнулся на пол. И остальные колеблющиеся тоже приняли горизонтальное положение. Один из напарников коренастого, в такой же черной вязаной маске, метнулся к окошку кассира. Черное дуло мини-автомата «Узи» нацелилось симпатичной молоденькой шатенке с бездонными голубыми глазами в основание подбородка.

— Снимай кассу, шалава! Быстро! — нарочито гнусавым голосом приказал налетчик, демонстративно массируя пальцем спусковой крючок.

Из-под легкой кожаной куртки гнусавый проворно выудил холщовый мешок и просунул его в окошко. Еще двое крепко сбитых парней в масках, у одного из которых в руках был автоматический пистолет Стечкина, а у другого такой же «калаш», как и у коренастого, стояли у противоположных стен, внимательно глядя по сторонам и контролируя каждого из присутствующих в зале. А таковых в час пик было немало. Не считая служащих банка, в зале находилось не менее двадцати пяти клиентов. Двух плечистых охранников на входе коренастый срезал двумя автоматными очередями прежде, чем те успели понять, что происходит. Их тела распластались в лужах крови на матовой испанской плитке пола и не способствовали укреплению морального духа всех остальных заложников.

Последний, пятый участник налета, высокий сутулый парень, с двумя большими спортивными сумками в руках, чуть прихрамывающей походкой двинулся в направлении касс.

В зале царила напряженная тишина, только стонала ушибленная женщина да истерично плакали еще две.

— Не паниковать! — зычным голосом провозгласил коренастый, обводя стволом «Калашникова» лежащих на полу людей, будто по головам пересчитывал. — Если никто не будет делать глупостей и корчить из себя героев, все останутся живы. В случае же какого-нибудь финта со стороны любого из вас мы начнем мочить всех без разбору. Я достаточно ясно выражаюсь, господа? За ошибку одного платят все. По-моему, это справедливо.

Никто не шелохнулся. Не попытался поднять голову или хотя бы сменить позу. Героев в зале не было. Мгновенная и жестокая расправа над охранниками не оставляла сомнений в серьезности намерений налетчиков. Шутить они не станут. Если что — действительно, прошьют автоматной очередью без раздумий и лишних колебаний.

— Сумки, — глухо молвил высокий, приблизившись к кассовому окну.

— Эй, шалава, и эти наполни! — приказал девушке гнусавый, перебрасывая сумки через стеклянное ограждение. Кассирша уже послушно выполняла распоряжение грабителей, набивая холщовый мешок пачками зеленых долларов, яркими, похожими на переводные картинки евро, розовыми пятисотрублевыми купюрами отечественной валюты.

— Хорошо, — не поднимая головы, прошептала она. Видно было, что девушка смертельно напугана.

Гнусавый довольно усмехнулся и сквозь прорезь маски подмигнул напарнику. При этом всего на долю секунды выпустил из поля зрения миловидную шатенку по ту сторону стекла с надписью «Касса». Этого времени девушке с голубыми глазами вполне хватило, чтобы нажать скрытую под стойкой тревожную кнопку. Рука лишь на миг нырнула под столешницу и вновь оказалась над поверхностью, когда грабитель повернул к ней скрытое маской лицо.

— Шевели граблями, — поторопил гнусавый тип. — Быстрее, быстрее! В наши планы не входит торчать здесь целый день!

Высокий отошел на пару шагов назад. Медленным взглядом окинул лежащих на полу людей. Да, Боксер все верно спланировал. Как он и предсказывал сегодня утром, им не стали оказывать сопротивления. «Омега» так же, как и другие банки, имеет соответствующую страховку. Вкладчики, конечно, пострадают, но кто заставлял их тащить сюда свои сбережения, а не вкладывать, например, в золото или в промышленность. Да, на худой конец, по мнению высокого сутулого налетчика, именуемого среди друзей Тихим, удобнее держать деньги дома, под подушкой. Он, например, именно так и делал. Проблем меньше, надежности больше.

Один из распластавшихся на полу мужчин в синем двубортном костюме чуть повернул голову и скосил взгляд наверх. Его глаза случайно встретились с тусклыми глазами Тихого. Мужчина поспешно опустил голову. Тихий усмехнулся.

— Держите…

Шатенка протянула гнусавому наполненный мешок.

— Теперь сумки, — приказал налетчик.

Пронзительный вой милицейских сирен разрезал вечернюю тишину, как остро отточенный кухонный нож податливое сливочное масло. Грабители вздрогнули. Несложно было определить, что конечной целью милиции является банк «Омега». И что приближается не одна машина. Две, а может и три. То есть это никакая не случайность. Вой сирен нарастал.

— Черт! — Боксер первым вышел из состояния оцепенения. — Ну-ка, глянь, что там…

Он кивнул подельнику, стоящему со «стечкиным» у стены, и тот мгновенно метнулся к двери, припав к длинному окошку из бронированного стекла. То, что он увидел, заставило налетчика вздрогнуть.

С двух сторон к зданию банка неслись три «Форда» с мигающими маячками на крыше. От жесткого соприкосновения с асфальтом шины свистели, а когда включились тормоза, раздался скрежет, заблокированные колеса, оставляя жирные черные полосы от дымящейся резины, развернули хищно присевшие автомобили поперек дороги, перекрывая улицу, как в том, так и другом направлении. Сноровисто выпрыгнув из салонов, милиционеры из группы быстрого реагирования укрылись за бело-синими корпусами патрульных машин, положив оружие на крышу и взяв под прицел здание банка. Чувствовалось, что они уже не раз принимали участие в подобных операциях.

Пару минут спустя, прямо напротив дверей затормозил и омоновский фургон. Атлетически сложенные парни в касках, бронежилетах и с автоматами на изготовку, высыпали наружу, как стальной горох. Мгновенно развернулись цепью и изготовились к стрельбе. Здоровенный рыжий боец прицелился прямо в бандитского наблюдателя. Тот инстинктивно отпрянул.

— Ну что там?! — требовательно крикнул Боксер.

Парень со «стечкиным» вытер вспотевший лоб.

— Менты! Много! Спецом по нашу душу! Кто-то стуканул им!

— Кто-о? — буквально зарычал Боксер, вскидывая ствол автомата. Он пришел в ярость и был готов перестрелять всех заложников. Ведь все шло так хорошо: еще несколько минут, и они с деньгами выбрались бы наружу. Машина стояла всего в нескольких метрах от входа, одним колесом закатившись на тротуар, но поди попробуй теперь доберись до нее, когда столько ментовских стволов держат банковскую дверь под прицелом!

— Кто это сделал?! — Боксер внимательно осмотрел банковских служащих. Почти все были на виду: стояли на своих местах, подняв руки за голову. Только шатенка-кассирша, складывавшая деньги, постоянно наклонялась и вполне могла подать сигнал тревоги.

— Ах ты, сука!

Рыщущий у него в руках автомат наконец выбрал цель. Боксер дал очередь. Пули летели кучно, они ударили в стекло на уровне миловидного женского лица, и в следующую секунду должны были изрешетить его в четырех местах, но стекло оказалось специальным, причем высшего уровня защиты, и пули с визгом срикошетировали во все стороны. Рикошеты защелкали по стенам, потолку, полу. Кто-то вскрикнул. Оказалось, что одна пуля попала полному мужчине в ногу. Он заплакал. На широкой штанине песочного цвета медленно расплывалось красное пятно.

— Полегче, Боксер! — возмутился гнусавый, рядом с которым просвистели все рикошеты. — Ты чуть меня не пришил!

Главарь выругался.

— Готовься, сейчас придется шкурой рискнуть! А то привыкли только на испуг брать…

Боксер осмотрелся. Подхватив с пола ближайшую к нему женщину с крашенными в огненно-рыжий цвет волосами и облаченную в сиреневый плащ, грабитель прикрылся ею, как живым щитом, обхватив левой рукой за горло. «Калашников» уперся в спину заложницы.

— Иди вперед! К двери иди!

Боксер подтащил ее к выходу и приоткрыл тяжелую дверь.

— Эй, вы! — гаркнул он во все горло, обращаясь к омоновцам. — Всем отойти от здания. Я ей щас башку отстрелю, на хрен! Затем положим всех остальных в зале! Назад, я сказал! Дайте нам выйти!

Для усиления эффекта он просунул в щель автомат и дал длинную очередь. Пули защелкали по патрульным машинам, заставив милиционеров припасть к земле. Стекла одного из «Фордов» разлетелись, стеклянная крошка рассыпалась на мостовой, как мозаичная картинка «Бандитский налет» в калейдоскопе.

— Убей ее, Боксер, — истерично выкрикнул Тихий. — Пусть знают, что мы не шутим!

В тот же миг на улицу вывернул второй фургон ОМОНа, в вслед за ним и две черные «Волги» с тонированными стеклами и синими милицейскими номерами. В какую высокопоставленную голову пришла идея выделить милицейские машины из общего транспортного потока и сделать их издали узнаваемыми, можно было только догадываться. А о мотивах демаскировки спецтранспорта даже догадаться невозможно. Кортеж остановился поодаль от банка. Подготовленные бойцы и штатские с начальственной осанкой вылезли наружу.

Боксер вдруг понял, что на этот раз уйти не удастся. Липкий животный страх зародился под ложечкой и вызвал приступ тошноты. Он с трудом сдержал рвотный позыв и поспешно захлопнул дверь.

Начальник криминальной милиции районного УВД подполковник Слепцов, прибывший к месту событий на одной из черных «Волг», взял ведение переговоров на себя. Пассажир второго черного автомобиля с плотной тонировкой на окнах, полковник Замятин, занимал более высокую должность — заместителя начальника городского УВД. Но он не стал перехватывать инициативу, потому что умным быть легко на оперативном совещании с подчиненными, а не на переговорах с отмороженными бандитами, от которых не защищают ни должность, ни регалии. Здесь ценятся личные качества и опыт. А Слепцов за истекший год дважды вел переговоры с преступниками, захватившими заложников. И даже лично застрелил одного из них.

Замятин откинулся на спинку сиденья и пристроил во рту сигарету. Еще десять лет назад заложников не захватывали. Сегодня это стандартный вариант, которым никого не удивишь. Незадачливые грабители, остервеневшие зэки, попавшие в колесо «ломки» наркоманы берут заложников и, прикрываясь ими, выдвигают свои условия. Возможность беспрепятственного отхода, миллион долларов, автомобиль, вертолет или самолет, дружок из тюрьмы… Один даже потребовал бывшую любовницу, которая вышла замуж и прервала с ним отношения. Идиоты! Почему они все считают, что, стоит поставить под прицел невинных людей и у них сразу все станет хорошо? Может, потому, что ориентируются на дурацкие кинофильмы, а не на реальную статистику захватов?

Полковник нервно барабанил пальцами по обшивке двери, потом бросил взгляд на часы. Подходило время докладывать руководству. Замятин достал сотовый телефон и соединился с генерал-лейтенантом Тимофеевым.

— Я на месте, Василий Петрович! — почтительно доложил он. — Преступники нервничают. Открыли стрельбу, угрожают заложникам. Слепцов ведет переговоры, тянет время. Снайперы занимают позиции, район оцеплен. Жду указаний…

— Указания обычные — устранить очаг напряженности, — туманно ответил генерал. — К вам направлены дополнительные силы и средства. Докладывайте обстановку!

Замятин вздохнул. На пути сюда уже наверняка пара представителей ФСБ, кто-нибудь из высокого руководства и, естественно, парни из спецподразделения СОБРа, которые в итоге и будут осуществлять захват и обезвреживание преступников. И, конечно, незваными появятся журналисты, будь они неладны!

Пока проходил подготовительный, самый неброский этап операции. В оцепленный район прибывало все больше и больше автомобилей. Бойцы занимали огневые позиции, журналисты с камерами активно старались просочиться поближе к зданию банка.

Подъехала еще одна «Волга» с синим номером министерской серии. Симпатичная женщина в форме майора милиции, приоткрыв дверцу, говорила по рации. Замятин понял, что она докладывает обстановку на самый верх.

Со стороны Даниловского переулка показался серебристый «Мерседес» и уверенно преодолел цепь заграждения. Хотя для «смежников» еще почему-то не придумали броских отличительных номерных знаков, ясно было, что это авто из гаража ФСБ.

Серебристый «Мерседес» остановился, и из него вышли двое молодых широкоплечих мужчин, чем-то неуловимо похожих, как братья-близнецы. Или, точнее, питомцы одного инкубатора. Оба в темных костюмах и модных галстуках, на ногах лакированные туфли. В руке одного покачивался небольшой черный кейс. Навстречу прибывшим двинулся командир СОБРа майор Кургузов, и трое мужчин негромко заговорили между собой.

Заинтересовавшись происходящим, Замятин, опираясь на дверцу, выбрался из салона «Волги». Кургузов поднес к губам рацию и коротко отдал какое-то распоряжение. Полковник не знал, кому именно оно было адресовано, и чисто интуитивно вскинул голову вверх, где на крыше расположились три снайпера. Но там ничего не происходило.

— Кургузов, ко мне! — зычно скомандовал полковник.

Командир СОБРа быстро подошел и доложился по форме.

— Что происходит?

— Они задействовали свою боевую группу. Подразделение «АД». Я пока остановил наших.

— Вот как? И где сейчас эта группа?

— Я их не видел. Но говорят, они уже в здании, на пятом этаже.

— В здании?! Кто разрешил?

Группа захвата спецподразделения «АД» состояла из четырех человек: две боевые двойки. Поскольку каждый сотрудник «АДа» был способен противостоять восьми противникам, перевес сил был на их стороне. Не поднимая лишнего шума, бойцы подъехали к банку сзади, арбалетом набросили «кошку» с тонким альпинистским тросом и по торцу здания поднялись на крышу, откуда проникли на пятый этаж.

Здесь располагалась страховая компания «Император». Появление в фешенебельном помещении четверки бойцов в полном боевом снаряжении: черные комбинезоны, черные пуленепробиваемые жилеты, черные каски, черные автоматы с неестественно толстыми стволами, — вряд ли произвело на страховщиков благоприятное впечатление, скорей напомнило о неприятностях, от которых они брались оградить своих клиентов.

Потеряв дар речи, служащие, тем не менее, показали, где находится вентиляционная шахта. «Спецы» быстро выпилили круг в стене, спустили в черную бездну тонкие стальные тросы и, один за другим, в полной тишине скользнули внутрь. Никаких переговоров между собой они не вели и уточняющих вопросов не задавали. Впереди спускался старший группы майор Мальцев, за ним двигался капитан Магнусов. Чернота вентиляционной шахты бесследно растворила черные фигуры. Только тонкие острые лучи фонарей помогали ориентироваться в тесном колодце.

А внизу тем временем обстановка резко обострилась. Вначале ситуация развивалась штатно. Полковник Слепцов неспешно вел переговоры с Боксером, который требовал, чтобы перед банком посадили вертолет и дали им беспрепятственно улететь, куда они захотят. Слепцов, в принципе, соглашался, но объяснял, что сам он вертолетами не распоряжается, нужно доложить начальству, оно свяжется с другим начальством, а уже другое начальство и сможет выделить вертолет. Про то, что ни один вертолет не в состоянии приземлиться на неширокой городской улице, Слепцов, конечно, не говорил.

Но вдруг спокойную обстановку нарушил один из участников налета, который до этого подпирал стену операционного зала. Когда прибыла милиция, он вытащил из внутреннего кармана пиджака снаряженный шприц и привычно сделал себе инъекцию морфина. Через несколько минут он пришел в возбужденное и нервозное состояние, которое требовало выхода.

— А-а-а! Обложили, паскуды!

Подбежав к двери, он вырвал из рук Боксера заложницу и вытолкнул ее на улицу. Женщина еще не успела обрадоваться освобождению, как взбесившийся бандит несколько раз выстрелил ей в спину. Наступила мертвая тишина. Заложница безжизненно распростерлась на земле. Яркое цветовое пятно на сером асфальте.

— Давайте вертолет, суки! Прямо сейчас! Я их буду мочить каждую минуту!

Одурманенный наркотиком бандит открыл огонь по милицейским машинам.

Слепцов стоял ближе всех и находился на линии огня. Шарахнувшись в сторону и упав на колено, он избежал смерти. Пули просвистели над головой, сзади раздался вскрик. В проеме банковской двери стоял бандит в перекрученной и закрывающей один глаз маске. Держа пистолет двумя руками, он кричал нечто нечленораздельное и посылал в милицейское оцепление пулю за пулей.

По всем законам, включая гуманные европейские конвенции, он подлежал уничтожению. Полковник Слепцов не получал приказа на применение оружия, но его рука сама выдернула переложенный в карман и готовый к бою «ПМ». Тоже двумя руками он вскинул оружие и, поймав на мушку верхнюю треть грудной клетки стрелявшего, нажал спуск. Раздался выстрел, бандит выронил пистолет и упал головой вперед, перевалившись через порог.

— Мать твою! — буквально заверещал Тихий, почувствовав, как его конечности затряслись от страха.

— Боксер, они убили Платона! Суки! Мочим всех!

Слепцов машинально перевел ствол на следующую цель, но Боксер быстро спрятался за дверь.

— Какого черта там происходит? — спросил Замятин у командира СОБРа, — Кто приказал стрелять?

Майор Кургузов пожал плечами:

— Не знаю. Это не мои. Но валить их надо, однозначно!

— Огня не открывать! — крикнул Замятин. — Что за своеволие!

Он достал телефон и поспешно связался с генералом.

— Слушаю! — настороженно ответил Тимофеев.

— Это Замятин, Василий Петрович! — возбужденно заговорил Замятин. — Преступники убили заложницу. Полковник Слепцов инициативно применил оружие и ликвидировал стрелявшего. Группа «АД» уже находится в здании. Они начали активные действия!

На другом конце линии связи установилась тишина.

— Кто руководит операцией? — тоном, не предвещающим ничего хорошего, начал генерал.

Замятин замешкался:

— Мы… В смысле УВД…

— Тогда почему вы не контролируете ситуацию? Почему оружие применяют без приказа? Почему «АД» действует без нашего ведома?!

Генерал распалялся все больше и больше, потому что наорать на подчиненного гораздо легче, чем справиться с бандитами. К тому же так он давал знать полковнику, что в случае неудачи вся вина будет возложена на него.

— «АД» действует инициативно, — оправдывался Замятин. — Они сами проникли в здание…

— А вы уверены в том, что заложники не пострадают? — задал Тимофеев вопрос, ответить утвердительно на который не может в подобной обстановке ни один смертный, даже с полковничьими погонами на плечах.

— Ситуация непрогнозируемая, товарищ генерал! — обтекаемо произнес Замятин. Он чувствовал себя неуютно. На его взгляд более неуютно, чем повисшие в вентиляционной шахте бойцы «АДа».

— А если они устроят бойню и перебьют всех заложников?! — нагнетал обстановку Тимофеев. — Вы готовы ответить за это?!

Отвечать за свои действия руководители любого уровня уже давно разучились, поэтому вопрос был риторическим.

— Допустить такое нельзя, товарищ генерал, — согласился Замятин и понурился, как будто собеседник мог его видеть.

— Тогда возьмите ситуацию под контроль, черт возьми! И помните, что вы отвечаете за конечный результат!

Генерал отключился.

Замятин тут же подскочил к двум невозмутимым представителям ФСБ.

— Где ваша группа? — напористо спросил он.

— Ситуация под контролем, полковник, — негромко произнес один из эфэсбэшников, недовольно глядя в сторону.

— Под контролем? — взвился Замятии. — Где этот контроль?! Здесь я несу ответственность за ход операции! И генерал Тимофеев приказал мне руководить всеми действиями! Поэтому немедленно остановите свою группу! Ее вмешательство может повлечь большие жертвы! Вы поняли? Это приказ начальника УВД!

Люди в костюмах переглянулись. Действительно, операцией должна руководить милиция, а не госбезопасность. Один из эфэсбэшников извлек маленькую блестящую рацию и нехотя поднес ко рту.

— В связи с указанием руководства УВД, подразделению «АД» остановить движение. Ничего не предпринимать вплоть до новых указаний. Подтвердите исполнение!

Бойцы «АДа» спустились до первого этажа. Мальцев бесшумным сверлом просверлил гипсолитовую стену и просунул в отверстие эластичный шнур с установленной на конце миниатюрной видеокамерой. Соседнее помещение было пустым. Мальцев просверлил по кругу несколько десятков отверстий, потом, сменив сверло на нож, прорезал перегородки между ними.

Закрепив неровный круг гипсолита тросом, он выбил его и осторожно опустил на пол. Затем ловко проскользнул в образовавшееся отверстие. Магнусов последовал было за ним, но вдруг замер и осторожно опустил ему руку на плечо. Алексей обернулся.

— Что? — тихо выдохнул он.

— Приказано остановиться, — лаконично ответил напарник и постукал по вставленному в ухо наушнику. — Начальство из МВД так решило. Это их операция.

Мальцев прищурился. Несколько секунд спецназовцы молча взирали друг на друга. Они тяжело дышали. Черное снаряжение было перепачкано пылью, Магнусов, как червяк из яблока, по пояс торчал из неровного отверстия в стене. Это было неудобно и унизительно, одним движением он выскользнул наружу.

Мальцев напряженно думал. Легче и безопасней исполнить приказ. Алексей принимал решение.

— Тогда заложники умрут, — он неопределенно мотнул головой. — Я не останавливаюсь на полпути.

— Приказ отдан. Они ждут подтверждения…

— Ладно. Пусть ждут. Я ничего не слышал.

Мягко ступая по кафельному полу, Мальцев подошел к двери, опустил ручку и слегка приоткрыл створку, выставляя перед собой автомат.

— Спецподразделение «АД», подтвердите исполнение, — вновь прозвучало в наушниках.

— Мы остановились, — ответил Магнусов. — Находимся в вентиляционной шахте. Ждем дальнейших указании…

Магнусов колебался пару секунд. Это была только часть правды. В шахте оставались двое их напарников. Сам он стоял в каком-то помещении, а командир и вовсе выходил из него. Скрывать такое от руководителей операции нельзя.

— Майор Мальцев находится вне зоны радиоконтакта. Он продолжает операцию.

Когда последнее сообщение дошло до Замятина, его ноздри свирепо раздулись. Не обращая больше внимания на парней в темных костюмах, он устремился к своей машине, на ходу доставая телефон.

Выглянув в щель, Мальцев мгновенно оценил обстановку. Грабителей в поле зрения было всего трое. Один из них, размахивая «Узи», спешно сгонял в левый дальний угол всех заложников, второй контролировал дверь в здание, а третий выхватил из толпы высокую полную женщину в зеленой блузке и, прячась за ней, как за щитом, выглядывал в окно.

Потом он повернулся к сообщникам. Из-за женского плеча выглядывала только голова налетчика, и то не полностью. Алексей взял его на прицел. Крошечная красная точка лазерного целеуказателя зафиксировалась в центре лба коренастого, отмечая то место, в которое попадет пуля.

В жизни каждого человека, даже хорошо подготовленного профессионала, бывают фатальные случайности, способные поставить под угрозу даже продуманный план.

Один из репортеров первого канала вместе с оператором просочился на оцепленную ОМОНом территорию, и теперь мощный объектив транслировал всю операцию в эфир. Оператор сквозь стекло окна удачно поймал в фокус Боксера, когда тот прикрылся новой заложницей. Его затянутая в черную маску голова заполнила экраны всех телевизоров страны. Гнусавый, согнав заложников в угол, непроизвольно вскинул голову и уперся взглядом в работающий под потолком просторного зала телевизор.

— Секи, Боксер, — нервно хохотнул он. — Ты у нас теперь телезвезда!

Главарь никак не отреагировал на шутку подельника, но тут на черной маске появилось красное пятно. Причем на настоящей голове этого пятна никто не увидел, а на телевизионной рассмотрела вся страна.

— Ты на мушке, Боксер! — последовал новый крик гнусавого. — Ах вы, паскуды! Раз так!..

Он навел автомат на беспомощных и вконец запуганных людей.

Услышав предостережение сообщника, коренастый нервно дернулся. Но Мальцев уже спустил курок. Выпущенная из бесшумного автомата «Вал» девятимиллиметровая пуля мгновенно пересекла пространство операционного зала, разорвала по касательной кожу на плече женщины в зеленой блузке и с глухим звуком ударила в череп Боксера, на два сантиметра левее центра лба. Толстая лобная кость прогнулась, потом все же лопнула и пропустила пулю в злой дегенеративный мозг. Грабитель выпустил заложницу и, обливаясь кровью, упал на пол, как подкошенный.

«Раз!» — щелкнул счетчик в голове боевого механизма.

Женщина в зеленой блузке с криком метнулась в другую сторону зала. Белая кожа и зеленая ткань в месте попадания были залиты кровью. «Осложнение!» — на миг высветилось в сознании.

Гнусавый тем временем нажал спуск своего «Узи». Коротко ударила очередь, но, к счастью для большинства заложников, затвор самого безотказного в мире пистолета-пулемета застрял в среднем положении: бандиты плохо заботились о своем оружии. Четыре пули все же успели вылететь из ствола: одна вжикнула над головой худенькой, похожей на испуганного воробья женщины, другая пролетела сквозь сантиметровый промежуток между лицами матери и дочери, которые тесно прижимались друг к другу, — видно, Бог хранил невинных людей… Но, несмотря на его заступничество, третья и четвертая пули все же нашли своих жертв. Вскрикнув, схватилась за предплечье немолодая, симпатичная блондинка. Молча рухнул высокий пожилой мужчина. Испуганно закричала толпа.

Мальцев слышал очередь и крики, но действовал по-прежнему: расчетливо и без эмоций, как особо точный и высоконадежный механизм. Он толкнул ногой дверь, перевел ствол вправо и снова выстрелил. Вновь мелькнул в пространстве вращающийся серебристый конус, соединяя срез ствола с точкой прицеливания, и с силой в пятьсот килограммов ударил в грудную клетку гнусавого, сломал ребро и намотал на себя сердечную ткань. Сила удара, как шар боулинга, сбила преступника с ног, швырнув его на построенную им самим шеренгу заложников.

«Два!» — отметил механизм боевой машины, продолжающей выполнять поставленную задачу.

Алексей ринулся вперед, упал на кафель и перекатился через голову. Однако этот прием оказался лишним. Ожидаемых им выстрелов со стороны третьего налетчика не последовало. Тот не успел отреагировать, только в испуге обернулся и даже не стал поднимать автомат. Скорей всего, внезапное появление спецназовца и печальная судьба сотоварищей парализовали его волю. Алексей вскочил на ноги и произвел свой третий выстрел. Снова в голову. Автомат Калашникова с глухим стуком упал на пол, а сверху его накрыло и безжизненное тело налетчика.

«Три!»

В этот миг из вестибюля банка в зал заглянул Тихий. Он не слышал бесшумных выстрелов, но какой-то шум его насторожил. Увидев трупы подельников и страшного, как неизбежное возмездие, спецназовца в черной униформе, он бросил оружие и медленно поднял руки. Мальцев на секунду замешкался, но потом все же нажал на спуск. Четвертая пуля угодила бандиту в сердце. Он умер раньше, чем упал.

«Четыре! Все…»

Мальцев подошел к заложникам. Они кричали и плакали. Раненная им женщина в зеленой блузке, в отличие от многих других, не издавала ни звука. Скорей всего, она находилась в шоке. Из рассеченного плеча на дорогой пол капала кровь. Но рана была явно поверхностной и опасности не представляла. Блондинка была ранена более серьезно. Она зажимала рану смятой шалью и в голос плакала. Высокий мужчина лежал неподвижно, без признаков жизни. Остальные плакали и кричали от пережитого страха — кто тише, кто громче.

— Успокойтесь, все закончено, вы свободны, — сказал Алексей Мальцев. — Сейчас всем окажут помощь.

Достав индивидуальный пакет, он наложил его на простреленное плечо блондинки.

Потом, нажав гарнитуру рации, сказал:

— Майор Мальцев. Преступники ликвидированы, есть потери!

Когда Замятину передали это сообщение, у него отвисла челюсть.



— Да ты не трясись, Колюня, не кошмарься. Все будет в елочку. Сечешь?

Петр Лисицин, известный в определенных кругах под погонялами «Пит» или «Лисица», в прошлом трижды судимый за вооруженный разбой и бандитизм, а теперь соучредитель солидного страхового агентства «Защита», был одним из немногих, кто мог общаться с Николаем Ивановичем в столь панибратской манере. Самое удивительное, что пендитный Дуксин не возражал против такого обращения, хотя входил в обойму достаточно богатых людей столицы и привык держать дистанцию от тех, кто не входил в круг равных ему по капиталу и социальному положению. Но сейчас Лисица являлся для него единственным спасательным кругом, ибо обращаться в милицию, как показывал опыт сотен подвергнувшихся «наездам» бизнесменов, было практически бесполезно, а часто обходилось себе дороже.

— Секу, — машинально кивнул головой Дуксин, хотя этого его жеста собеседник по телефону никак не мог видеть. Почему-то он вспомнил, что то же самое слово употреблял и страшный в своей безудержности визитер. И налетчик, и тот, кто должен был от налетчика защитить, говорили на одном языке. И сам он — успешный коммерсант Дуксин, осваивал этот ублюдочный язык, используя его для общения и с тем и с другим.

— Секу, — повторил он, как старательный ученик, старающийся понравиться учителю.

Пит ехал в новеньком «Мерседесе S-600», ценой в сто пятьдесят четыре тысячи восемьсот евро. Впрочем, он за него не заплатил ни копейки. Лисицин по-хозяйски развалился на заднем сиденье. Впереди сидели два высоких и широкоплечих охранника, которые надежно отгораживали его от грозящих спереди опасностей. Хотя он лучше многих знал, что часто такая защита оказывается иллюзорной.

— Как, говоришь, его кличут? — Слегка надтреснутый голос Пита в телефонной трубке звучал уверенно и успокаивающе.

— Биток. Так он, во всяком случае, назвался.

— Би-и-т-о-ок, — протянул Лисицин, будто пробовал на вкус кусок мяса, неуверенный — свежее оно или протухло. — Никогда не слыхал. Сейчас много шелупени отмороженной развелось… Ладно, я выясню. Не бойся, самое главное. Когда они придут, Колюня?

Дуксин тяжело вздохнул. Он уже и так все детально изложил Питу. И время, и имена. Но у последнего была странная привычка все время переспрашивать. Будто он плохо слышал или сразу забывал услышанное. Иногда Дуксин думал, что так и есть: разговаривая, Лисицин думает о своих, более важных вещах, поэтому вся информация в одно ухо влетает, а в другое вылетает. Но когда от слов переходили к делу, Пит действовал очень эффективно. Николай Иванович уже имел возможность несколько раз наглядно в этом убедиться.

— Послезавтра, — ответил он. — Где-то во второй половине дня.

— Ладушки, — прокаркал Лисицин. — Я подтянусь с ребятами к полудню. Угостишь меня ланчем, Колюня? Слово такое модное есть. Вроде не завтрак и не обед, а вкусная жрачка. Слыхал?

Дуксин снова вздохнул. Бывший уголовник с образованием четыре класса в последнее время взахлеб читал словарь иностранных слов, даже всюду носил его с собой. При этом делал для себя много открытий и щедро делился ими с окружающими. Самое смешное, что для тех это тоже нередко было открытием.

— Да, слыхал.

— Ну и все. Перетерли. Расход. — Пит выключил мобильник и бросил его в боковой карман своей кожаной куртки. Обратившись к водителю, распорядился: — Сейчас давай на Сретенку, Пыж. Заедем к одному фраеру ушастому. Потом на вокзал, как договаривались, — он посмотрел на наручные часы «Патек Филипп». Очень дорогие часы. Хотя он за них тоже не платил. Солидному вору платить за вещи западло. — Вроде успеваем. Пожрать бы еще надо. А где взять время свободное? Крутишься, крутишься целыми днями, как в жопу ужаленный, а толков кот наплакал. Ладно…

Пит сунул в рот сигарету и чуть приспустил тонированное стекло.

— Порешаем с Гулей и двигаем в «Солнце Востока». Я сам там не был еще, но говорят путевое местечко. Спокойно, кухня хорошая, бакланов всяких нету. Там и кальян покурить можно, только дурь свою надо… Хочешь кальяна курнуть, Соболь?

Сидящий рядом с Пыжом наголо бритый Андрей Соболев заинтересованно обернулся. Хмурое, угрожающее лицо с широким мясистым носом и чуть раскосыми глазами разгладилось:

— А чего, можно…

Соболь всего пару недель назад вернулся из зоны. Пит сидел с ним во время прошлой ходки в Пермской строгорежимной колонии, а познакомились они пятнадцать лет назад в Воркутинской пересылке. Можно сказать, дружба была проверенной, если то, что их связывало, можно было назвать дружбой. По крайней мере Пит мог ему доверять. Парень чистый, не вязаный, во всяких переделках побывал, руки-ноги и хребты ломать умел только так, ножом работал умело, крови не боялся, да и видуху имел устрашающую. А чего еще надо?

— Я этого кальяна-то и не пробовал, — врастяжку произнес Соболь, почесывая татуированную кисть. — А кто звонил, Пит?

— Когда?

— Ну, вот сейчас. Только что.

Лисицин наморщил лоб, будто старался вспомнить. На самом деле, все его воспоминания и переспрашивания были результатом длительного тюремного стажа. Там, за решеткой, слова имеют совсем не ту цену, что на воле. Скажешь не то или не так, и можешь поплатиться: или головой, или задницей, что, в принципе, одно и то же. У Пита была прекрасная память, и он фиксировал каждое произнесенное в его присутствии слово. Однако при ответе «тормозил». Сказывалась неистребимая привычка тщательно обдумывать ответ: что сказать, как сказать, какими словами сказать.

Сам он привык к такой манере и считал, что очень выгодно во всех ситуациях разыгрывать из себя полного «тормоза». А, учитывая, что хорошим актером Петр Лисицин никогда не был, то часто он выглядел не просто простачком, а полным дегенератом. Но кто ж такое осмелится сказать в лицо Лисице?

— Ах, это, — Пит похлопал себя по карману куртки, где минуту назад скрылся его мобильник. — Да коммерс один. Лох. Мы ему «крышу» делаем, вот он и думает, что в корешах у меня ходит. Но проблемка имеется: «наехали» на него по-крутому, нас на хер послали. Надо будет послезавтра заскочить к нему на фирму и покрошить там этих долбаных отморозков. Без разговоров. Я, Пыж, ты, Соболь, и Леху Толченого возьмем. Вполне хватит. Тех козлов будет… Сколько же он сказал? Четверо, по-моему. Кстати, Пыж…

Он ткнул пальцем в каменную спину.

— Не знаешь такого хрена? Биток — кликуха.

На некоторое время в салоне повисла пауза. Пыж тоже знал цену словам. И сейчас он старательно размышлял над вопросом бригадира, прокручивая в голове всю имеющуюся у него информацию. Пыж хорошо знал блатную Москву, регулярно посещал злачные места столицы, умел все видеть, все слышать и узнавать самое необходимое.

«Мерседес» на запредельной скорости мчался по Ленинскому проспекту, заставляя прочий транспорт тормозить и уходить в стороны. Так ведут себя автомобили с правительственными номерами и спецсигналами. Гаишники отворачивались, то ли подчиняясь отменной интуиции, то ли хорошо зная номерные знаки Пита. Матерый рецидивист чувствовал себя так же вольготно, как депутаты, министры, руководители финансовых империй и целых хозяйственных отраслей. И это была самая приятная и удивительная черта замечательного нового времени!

Лисицу давно «короновали», еще двадцать лет назад он держал общак, а его слово на сходках было решающим. Но за пределы уголовной хевры его влияние не распространялось. Если бы не работающий и ранее судимый гражданин Лисицин в былые времена вдруг сел в мало-мальски приличную «Волгу», то любой милиционер, от рядового опера до заштатного участкового мигом закрутил бы ему ласты и отволок в участок: ты что, гадюка уголовная, в приличной машине делаешь? Угнать хочешь?! Да и в приличные места он тогда старался не ходить: центровые кабаки — такое место, где бывший зэк сразу бросается в глаза, кто-нибудь звякнет в ментовку, и все! Опера тогда были не ленивые, азартные — сразу приезжали, отвозили к себе в участок и начинали вопросы всякие задавать. И хоть чистый ты кругом, все равно нервы помотают, да еще могут профилактически ливер отбить… Так что терлись, в основном, по окраинным гадюшникам да по провонявшим сыростью притонам. Нынче, слава богу, все по-другому: новое время — демократия и всеобщее равенство!

— Лично не встречался, — изрек наконец Пыж. — А слыхать слышал. Конкретный беспредельщик. Объявился в Москве с полгода, может, чуть меньше. Поначалу бомбил ларечников на пару с местным бакланом по кличке Заяц. Тот вообще никто, полный ноль. Потом им прищемили хвост солнцевские: Биток залез на их территорию. Тогда он подался в центр. Говоришь, сейчас их четверо?

— Вроде так, — Лисицин небрежно пожал плечами.

— Значит, подбирает под себя отморозков, набирает вес, сука, — прищелкнул языком водитель.

— Мы это поправим, — сказал Пит. — Послезавтра отправим их всех червей кормить. Вместе с этим долбаным Кроликом.

— Зайцем, — поправил Пыж.

— Один хрен. Верно я говорю, Соболь?

— Верняк, — недавний зэк грубо заржал.

Сидящие в «Мерседесе» были конкретными людьми. Если какие-то беспредельные бандиты «наехали» на «крышуемый» ими объект, надо перевести их на инвалидность или вообще отправить на тот свет. И проблема будет решена. Причем не только для самих беспредельщиков, но и для всех, кто об этом узнает. А узнают все — подобные слухи разносятся очень быстро.

Пит еще больше приспустил стекло, щелчком большого пальца швырнул окурок на проезжую часть и полностью закрыл окно. Осень в столице выдалась промозглой. «Мерседес» замер на светофоре. Пит невольно сфокусировал взгляд на стоящей у перекрестка молоденькой девушке лет двадцати двух в светлом плаще и с рассыпавшимися по плечам огненно-рыжими волосами. Лисицин любил рыжих. В них было что-то демоническое, к тому же он считал, что и темпераментом они превосходят всех остальных.

— Постой-ка, — сказал Пит водителю и потянул ручку двери. — Телку с собой возьмем.

— А если не поедет? — удивился Соболь. — Белый день кругом!

Пыж только хмыкнул. Соболь давно не был на воле. Кого бояться?

Лисицин никак не отреагировал на реплику подельника. Он ступил на тротуар и в одно мгновение оказался рядом с рыжеволосой. Грубо схватил ее за руку чуть выше локтя. Девушка вздрогнула от неожиданности и обернулась.

— Поехали покатаемся, детка! — сказал Пит и потащил девушку к «Мерседесу».

Парализованная ужасом, она слабо вырывалась. С таким же успехом трепыхается воробей, попавший в цепкие лапы старого опытного кота.

Глава 2

«Разборки» разного свойства


Тиходонск

Даже на юге осенью льют затяжные дожди, особенно в середине октября. В Тиходонске ливни не прекращались уже вторую неделю. Стоки были забиты, на дорогах стояли глубокие лужи, из-под колес машин вылетали фонтаны грязной воды. Пешеходам надо было держать ухо востро. Все ходили под зонтами, подняв воротники плащей. У мужчин брюки были мокрыми до колен, у женщин вода быстрыми струйками скатывалась со скользких упругих колготок. Без необходимости жители старались не выходить из дому, а уж гулять в такую погоду никому и в голову не приходило. За исключением мелкой шпаны, которой было все равно в какую погоду отираться в подъездах и подворотнях с пивом и сигаретами. Да проститутки низшего пошиба упорно выжидали клиентов на тротуарах вдоль Краснофлотской улицы. Дешевые зонтики помогали мало, и, подобно солдатам на посту, они сменяли друг друга: промокшие до костей «бабочки» ныряли в пиццерию напротив, а на их место вставали уже обсохшие жрицы автомобильной любви.

Руслан Наргаев, по прозвищу Даргинец, сидя в уютном, теплом и совершенно сухом салоне «БМВ», равнодушно смотрел на двух девиц, которые сейчас напоминали скорее мокрых куриц.

— У них нет порядка во всем, — гортанно сказал он. — Даже блядей правильно организовать не могут.

Непонятно было, кого он имеет в виду: то ли мэрию, то ли тиходонских бандитов.

Сидящий за рулем молодой парень возмущенно сказал:

— У нас был случай: сняли двоих, всю ночь развлекались, а утром смотрим — у одной бельмо на глазу, а вторая вообще немая!

— А у тебя нет бельма? Где были твои глаза?

Водитель понурился и ничего не ответил. Старший был прав.

Кроме водителя и самого Даргинца в салоне «БМВ» никого не было, зато в двадцати метрах сзади в «Мицубиси-Паджеро» сидели пять земляков-телохранителей. Они рассматривали вымокших уличных проституток с гораздо меньшей критичностью.

Кортеж Даргинца подкатил к ресторану с красивым и непонятным названием «Фобос». Руслану оно нравилось, и он хотел так же назвать какую-нибудь свою точку, но сначала требовалось уточнить, что же обозначает это богатое слово. Такое желание выгодно отличало Даргинца от основной массы земляков. Именно поэтому он был авторитетом.

Скривившись, Даргинец с большой неохотой покинул салон и, не ускоряя шага, прошел под просторный козырек над парадным входом. Два плечистых джигита последовали за ним. Они вполне могли нести над хозяином зонт, но на Кавказе такое не принято. В сопровождении телохранителей Руслан зашел в «Фобос», остальные остались в машинах.

Наргаев бросил кожаный плащ на стойку гардероба и прошел в зал, даже не обеспокоившись тем, чтобы получить номерок: он знал — его вещи не пропадают. Администратор зала с приклеенной радушной улыбкой поспешил навстречу, но он прошел мимо, даже не снизойдя до того, чтобы поздороваться. Потому что он был хозяином жизни, а халдеи предназначались, чтобы ему угождать. Бесшумные, как тени, телохранители настороженно двигались следом.

У широкой лестницы, ведущей на второй этаж, Даргинец остановился. Путь ему заслонял короткостриженый атлет, утянутый смокингом. Накачанная фигура угрожала разорвать тончайшую, переливающуюся перламутром супершерсть по швам. Тут проходила граница возможностей Руслана Наргаева, и начиналась зона интересов более крупной и могущественной фигуры. Вон у него как одет охранник! «Тени» Даргинца, кроме черных брюк, джемперов и золотых цепей, ничего не носили, да и не умели носить. Завидев атлета, они угрожающе засопели и попытались выдвинуться вперед, чтобы устранить внезапное препятствие. За это им и платили зарплату. Но сейчас они понимали, что столкнулись с чем-то непростым, и скорее обозначали готовность действовать, чем собирались действительно предпринимать какие-то меры. Движением руки хозяин остановил их действительный или мнимый порыв.

Руслан открыто посмотрел в черные глубокие глаза атлета:

— У меня встреча с господином Муаедовым, — голос Даргинца нисколько не сочетался с его внешностью. Грубый низкий баритон с никотиновой хрипотцой никак не подходил старательно выстраиваемому имиджу лощеного и изысканного кавказского принца. Так мог говорить рядовой «бык», не имеющий величественной осанки, гордого орлиного профиля и дорогого одеяния.

— Как вас представить?

Охранник не выказал ни высокомерия, ни подобострастия. Он держался с собеседником вежливо в силу своей выучки, а не потому, что тот назвал фамилию истинного владельца ресторана. Но и то, что редко бывающий здесь хозяин час назад поднялся в свои личные апартаменты и предупредил, что ждет важного гостя, тоже, несомненно, имело значение.

— Наргаев, — скромно назвался Руслан. Обычно эта фамилия заставляла платить даже самых неуступчивых должников.

Атлет в смокинге кивнул и отступил в сторону:

— Хозяин вас ждет.

Поднимаясь по лестнице, Даргинец обернулся к своим «теням»:

— Видите, что такое уровень! А вас я все не могу научить!

— Какой там уровень-муровень, — презрительно скривился один из телохранителей. — Это понты! Я его сырым съем, без соли!

Впрочем, ничего другого он ответить и не мог. Кавказский менталитет предполагал именно такой ответ, принижающий чужого охранника и позволяющий «сохранить лицо».

На втором этаже находились банкетные залы. В коридорах лежали толстые ковры, на стенах висели сабли, кинжалы, мечи. Опытный взгляд Даргинца безошибочно определял, что это не настоящее оружие, а сувенирные муляжи. Миновав еще двух охранников, на этот раз в обычных костюмах, он вошел в довольно просторный квадратный зал.

Роскошный стол в центре помещения был накрыт на двоих. В отдалении стоял более скромный стол на четверых. В отличие от первого, спиртного на нем не было.

От большого стола навстречу Наргаеву поднялся грузный кавказец с большими обвисшими усами и зализанными назад жгучими волосами. Руслан улыбнулся. Прошло уже лет десять, как он последний раз видел Муллу. В молодости родители отдали того в медресе и пытались выучить на священнослужителя, но от этого пожелания осталось только прозвище. Он пошел по другому пути — играл в карты, организовывал охрану подпольных цехов, разрешал споры между цеховиками. Некогда легендарный на Кавказе авторитет заметно располнел и состарился. Объемное брюшко Аслана Муаедова не в состоянии уже была скрыть далее просторная рубашка навыпуск. Хозяин «Фобоса» чувствовал себя здесь как дома, поэтому повесил пиджак на спинку высокого стула, а галстук бросил на сиденье.

Мулла приветственно раскинул руки, прошел вперед и горячо обнялся с Даргинцем. «Тени» Руслана и, как капля воды похожие на них «тени» хозяина, стоящие на фоне широкого окна, внимательно приглядывались друг к другу.

— Здравствуй, брат. Здравствуй, дорогой, — Мулла похлопал гостя по плечу, а затем с улыбкой двинулся обратно к столу, делая рукой приглашающий жест.

— Садись, хлеб-соль кушать будем. За встречу выпьем. За твой долгожданный приезд. Садись, угощайся. Стеснения ни к чему. Как добрался, расскажи.

— Сносно, — Даргинец не стал противиться законам гостеприимства и с достоинством разместился за большим столом напротив Муаедова. Не потому, что голодный или щедрого стола не видел, а потому, что так принято.

— Вот только погода в ваших краях подвела.

Четыре телохранителя последовали примеру хозяев и без особого приглашения разместились за столиком поменьше. Один из людей Муллы откупорил бутылку минералки. Раздался характерный шипящий звук.

Хозяин «Фобоса» со значением прищелкнул языком.

— Погода, да, — протянул он. — Она нас в последнее время не балует. Бывает, так затоскуешь по солнышку, что аж сердце щемит. А как дома, брат?

Наргаев пригладил рукой свои набриолиненные волосы и пристально посмотрел в глаза собеседнику. По кавказским законам следовало вначале пообедать, а потом уже говорить о делах.

— В Махачкале все хорошо, брат, — произнес он. — Погода отличная, солнце светит. Все родственники здоровы, передавали тебе горячий привет. Правда, директора рынка застрелили, завзалом игровых автоматов взорвали в машине, двоих из мэрии убили… Многих поубивали.

Даргинец сделал печальное лицо и выдержал скорбную паузу. После чего резко сменил тему:

— А скажи мне, пожалуйста, что за слово такое «Фобос»? Красивое, но не знаю, что означает…

Мулла улыбнулся с оттенком превосходства. Ум ценится у кавказцев на втором месте после силы.

— Планета такая, как наша Земля. Понял, брат?

Даргинец покачал головой:

— Что-то я астрономию учил, а про такую планету не слыхал. Ну ладно. Давай лучше о деле потолкуем.

— Ты знаешь, я ждал нашу встречу и ничего не ел, — проговорил Мулла. — Я ждал, чтобы мы вместе разделили этот стол, как положено по нашим обычаям. Я жутко голоден, брат. Отведай сначала мое угощение. Я старался. Вот осетрина, вот бараний шашлык, вот шулюм… Это настоящий кизлярский коньяк, мне его специально привезли. «Нарын Кала», в России такой не достанешь… Свежие овощи, самые лучшие. Разве ты не хочешь кушать с дороги?

Поколебавшись пару секунд, Руслан взял в руку вилку. Хозяин унес наполнять высокий фужер гостя ароматной янтарной жидкостью.

— За то долгое время, что я не был на родине, я уже разучился говорить наши длинные, поучительные тосты, — Мулла налил коньяк и себе. — Так что скажу просто. За твой долгожданный приезд!

— И за тебя, Мулла! — учтиво подхватил Наргаев.

Красивые слова ничего не значили. Если люди доверяют друг другу, они не сажают рядом вооруженных телохранителей. Вкусный обед и вежливая беседа вполне могли закончиться перестрелкой и кровью.

— Отличный шулюм, — искренне похвалил Руслан.

— Прекрасная осетрина!

Когда принесли свежайшую баранину, он сказал в третий раз:

— Замечательный шашлык!

Вскоре голод был утолен, в голове у обоих приятно шумели пары коньяка.

— Так что у тебя за дело, брат?

Конечно, никакими братьями они не были, просто на Кавказе принято преувеличивать степень родства и дружбы.

Даргинец вытер жирный рот салфеткой:

— У нас стало неспокойно. Стреляют, убивают, нападают. Милиция в ответ гайки закручивает. Милицию тоже убивают. С кем договариваться? Как планом торговать? Очень трудно стало. Раз потерял крупную партию, второй… Это не дело!

Он внимательно посмотрел в глаза собеседнику.

— «План» из Баку идет хороший, поставщики надежные, а со сбытом проблемы! Я решил в Тиходонск переехать. Здесь спокойно, стабильно, никого не убивают, есть с кем договариваться. Как думаешь, правильно решил?

Аслан пожевал губами и назидательно покачал курчавой, местами уже седеющей головой. Вновь по привычке прищелкнул языком.

— Не все так просто в этом мире! Здесь уже есть торговля…

— Я знаю. Козырь.

— Да, Козырь. Куда его деть думаешь?

Даргинец передернул могучими плечами.

— Как посоветуешь, брат. Хотя путей тут немного. Или поделить, или…

Голоса собеседников сотрясали воздух, а воздух невидимо для невооруженного глаза колебал стекла окон.

Напротив ресторана «Фобос» стояла неприметная «копейка», затонированная мутной пленкой. Два человека с помощью лазерного микрофона слышали разговор так отчетливо, как будто находились за соседним столиком. И вдобавок записывали его на цифровой диктофон.


Москва

Как и было оговорено, Лисицин прибыл в «Карат плюс» ровно в двенадцать. Одетый в дорогой серый костюм с тонкой синей полоской, светло-синюю сорочку, бордовый галстук и с бордовым платочком в нагрудном кармане, он выглядел весьма респектабельно. В прежние времена он не мог так одеваться, чтобы не привлекать внимания. Да и в приемную солидной фирмы его бы никто не пустил, разве что сам бы забрался ночью через окно…

Пит небрежно мазнул взглядом по секретарше Аллочке, от чего она сразу зарделась, и без приглашения распахнул дверь в кабинет генерального директора. Николай Иванович сидел за своим столом. Он плохо выглядел и то и дело вытирал потеющий лоб.

— Здорово, Колюня, — Лисицин не подошел к вставшему навстречу Дуксину и, осмотревшись, плюхнулся на обитый кожей диван у стены. Раньше он комплексовал, стеснялся этих богатых и образованных, даже учиться хотел, словарик непонятных слов стал почитывать… А оказалось, что он-то ничуть не хуже и не дурнее всего этого отребья, даже совсем наоборот!

— Как жизнь молодая? Почем опиум для народа? Не надоело честных людей дурить?

Но Дуксин не был расположен к шуткам. Напротив, сейчас он был настроен очень серьезно.

— Какой опиум? И кого это я обманываю, Петр Сергеевич? Это вам что-то лишнего наболтали…

— Чего-то ты совсем без юмора. Я пошутил, — на губах Пита появилось некое подобие улыбки. — Да ты сядь, не отсвечивай. В ногах правды нет, Колюня. Там, за проволокой, каждый миг используют, чтобы посидеть неподвижно, Опустился на корточки, локти на колени положил, и отдыхаешь! Тебя бы туда на пяток лет — тогда бы жизнь понял, не суетился бы, не мелькал, не трусился б по пустякам… Если б выжил, конечно…

Пит сделал знаки троим зашедшим с ним подручным, определяя дислокацию каждого.

Соболь был облачен в вышедший из моды малиновый двубортный пиджак, который самому бывшему арестанту казался верхом элегантности и шика. Как ни странно, пиджак несколько облагородил его непривлекательную и устрашающую внешность. Он стал за дверь и, засунув руки в карманы, прислонился к стене.

Леха Толченый — молодой парень лет двадцати, в спортивном костюме, черной кожаной куртке и белых, изрядно замызганных кроссовках, был похож на студента-ботаника, любителя компьютера с мозолью на заднице. Небесно-голубые глаза на первый взгляд являлись эталоном чистоты и невинности. На второй было заметно, что в них нет никаких мыслей и чувств: отшлифованные осколки бутылочного стекла — и только. Подчиняясь пальцу Пита, он залез в массивный платяной шкаф.

Пыж как всегда был в просторных штанах, удобных для драки ногами, черном джемпере и кожаном пиджаке. Он стал по другую сторону двустворчатой двери.

Дуксин покорно вернулся на свое место и в очередной раз вытер пот со лба. Сейчас он почувствовал себя несколько уверенней. Но теперь в душу заползла другая тревога.

— А вы их что, бить будете? — опасливо спросил он.

— Бить? — ужаснулся Лисицин. — Да ты что! Разве можно? Поговорим по-хорошему, они все и поймут!

На лице коммерсанта отчетливо отразились сомнения.

— Это вряд ли. Вы их не видели…

— Это, Колюня, не твоя печаль. Мы будем к консенсусу приходить. Знаешь, что такое консенсус?

Хозяин кабинета кивнул.

— Помнится, мы насчет ланча договаривались. Верно, Колюня? — Похоже, что сегодня Лисицин был в крайне благодушном настроении. Даже его надтреснутый голос не казался таким каркающим, как обычно. — Или запамятовал? Я не помню, говорил ли тебе, что есть такое смешное слово?

— Говорили, — Дуксин кивнул. — Сейчас Алла Семеновна нарежет бутербродов…

Лисицин вытянул губы трубочкой, будто хотел присвистнуть. Но не сделал этого. Свистеть в камере западло. Эта привычка переносится и на другие помещения.

— Семеновна! Вот даже как? Ничего себе! А с виду обычная мокрощелка!

Дуксин потупился. Грубость Пита была ему неприятна. Но он промолчал.

— Чего нам сухомяткой давиться? — продолжил Пит. — А вот кофе пусть принесет. Сделаем дело, Колюня, а потом ланчевать поедем. За твой счет, конечно. Но сперва отморозков твоих будем линчевать!

Лисицин рассмеялся внезапному каламбуру.

— Кстати, они больше не объявлялись? Не звонили?

— Нет, — Николай Иванович покачал головой и склонился к селектору.

— Аллочка, принеси, пожалуйста, нашим гостям четыре чашечки кофе.

— Вот, уже Аллочка, — живо отреагировал Пит, передразнивая интонации Дуксина. — Это уже ближе к теме. А жена твоя, Колюня, знает, что у тебя тут Аллочка пасется? И что ты регулярно дерешь ее во все щели?

Генеральный директор «Карат плюс» покраснел и хотел что-то ответить, но Пит не дал ему такой возможности.

— Ладно, в конце концов, это твое личное дело, Колюня. Сколько, ты говоришь, на тебя отморозков наехало?

— Четверо, — в очередной раз терпеливо ответил Николай Иванович.

— Нормально, — Лисицин кивнул, обменявшись многозначительными взглядами с Соболем и Пыжом.

— Будем ждать. Нардишек у тебя тут нет?

— Нет.

— Жалко.

Через пять минут в кабинет вплыла Аллочка с подносом в руках, на котором дымились четыре чашки кофе. Девушка поставила их на низенький столик возле дивана, когда она наклонилась, Пит впился взглядом в рельефные очертания ягодиц под кожаной мини-юбкой.

Дуксин перехватил этот взгляд и подумал, что, по большому счету, между Битком и Лисициным нет никакой разницы. Ни для него, ни для Аллочки.

Пит взял с подноса одну из чашек с ароматным кофе. Соболь, следуя примеру шефа, подхватил вторую и тут же стал на место.

— Угощайся, Пыж, — обратился Лисицин к водителю. — Дармовщинка же.

— Не, спасибо, — отказался тот, не двигаясь с места. — Я не хочу.

— Очко играет? — Пит пожал плечами. — Дело твое. Лехе в шкаф не предлагаю, значит, у нас лишнее образовалось. Может, тогда ты выпьешь, Колюня? Чего добру пропадать!

— Не могу. У меня в горло ничего не лезет. Я уже два дня не ем…

— Напрасно, исхудаешь…

Пит быстро выпил свою чашку, Соболь отпил половину и поставил ее на место. Наступила томительная тишина. Но ненадолго. Было десять минут второго, когда в приемной раздались тяжелые шаги и грубые голоса, обе створки двери распахнулись, прикрывая Соболя и Пыжа. На пороге нарисовался Биток, за ним вошли остальные.

Соболь сунул руку под пиджак, Пыж тоже залез в карман. Дуксин побледнел, на лице проступили крупные капли пота, руки взмокрели, и он спрятал их под стол.

Только Пит не изменил позы: он развалился на диване, далеко вытянув длинные ноги и зачем-то обнимая шелковую подушку, словно перепутав ее с сидящей на коленях девушкой.

Визитеры быстро рассредоточились по кабинету, заняв приблизительно те же самые позиции, что и во время первого визита в «Карат плюс». Биток по-хозяйски прошел к столу директора и плюхнулся в кресло, Заяц замер за его спиной, в двух-трех шагах сзади остановился Мишель. Чахлый по старой привычке раскорячился в дверном проеме. Однако на этот раз он не успел переключить свое внимание на симпатичную секретаршу, уставившись на вольготно развалившегося Лисицина. По его лицу никто не смог бы предположить, что этот человек оказался здесь случайно.

— Так ты все-таки решил наколоть нас, козел, — угрожающе процедил в лицо Дуксину Биток, намеренно игнорируя присутствие постороннего. — «Крышу» свою сраную на уши поднял?

Николай Иванович ничего не ответил. От страха у него спазмом перехватило гортань. Зато ответил Лисицин. Своим обычным каркающим тоном и очень спокойно. Но от этого спокойствия Дуксин чуть не сблевал.

— Фильтруй базар, лошара! Вижу, тебя не приучили за слова ответ держать! Ты что меня говняешь? Я Пит — честный вор, меня все знают, кого ни спроси. А вот ты кто такой есть?

— Я — Биток, — молодой человек, нагло ухмыляясь, развернулся в крутящемся кресле. — Только мне по херу, кто ты! Я не с тобой терки тру.

— Не при буром! — угрожающе каркнул Пит. — У меня к тебе всего один вопрос имеется…

— Знаю я твои вопросы. Под кем хожу? — усмехнулся Биток. — Да ни под кем! Я сам по себе!

Пит печально покачал головой:

— Это и слепому видно. Я про другое спрашиваю.

— Чего «другое»?!

— На хрена же ты, падла, по беспределу катишь? Знаешь, что за это бывает?! Или у тебя две жизни намерено?!

Разговор пошел предельно конкретный и реальный. В кабинете сгустилось напряжение, наступила тяжелая пауза. Все было ясно, и Битку следовало тщательно взвесить возможные последствия и принять самое важное в своей жизни решение. Например, включить заднюю, сказать, что не разобрался, не понял, с кем базарит, извиниться, согласиться заплатить штраф и… выйти отсюда живым. Но он допустил ошибку и решил по-другому:

— Да пошел ты на… портяночник!

Сплюнув себе под ноги, Биток схватился за пистолет. Его подельники тоже полезли за оружием.

Собирался ли Биток тут же пристрелить Лисицу или хотел только пугнуть его, осталось загадкой. И разрешать ее никто не собирался. У серьезных людей принято просто так ствол не вытаскивать. Из-под шелковой подушки глухо ударил выстрел, и пуля пробила Битку живот раньше, чем он поднял руку с оружием. Биток скорчился и бесформенным кулем повалился на пол.

Из-за дверей выскочили Соболь и Пыж. В руках у них были ножи. Соболь, как зверь, тараном ринулся на Чахлого, ударил его головой в лицо и тут же воткнул нож в солнечное сплетение. Тот вскрикнул и уронил пистолет. Соболь, вцепившись левой ему в воротник, правой быстро-быстро ширнул еще несколько раз, будто ручным насосом накачивал шину.

Пыж, выставив нож, бросился на Мишеля. Тот уже достал пистолет, но воспользоваться им не успел. Или не смог. Увидев направленный на себя кусок заточенной стали, он присел и отчаянно закричал. Налетевший Пыж с маху ударил его коленом в лицо, опрокинув на спину, а потом, нагнувшись, несколько раз воткнул клинок в область сердца. Широко и сильно размахиваясь, как будто гвозди забивал. Из пробитой грудной клетки с шумом вышел воздух, как из проколотого мяча.

Заяц тоже успел выхватить пистолет, но и только — дверь шкафа распахнулась, и парень с глазами цвета бутылочного стекла высунул руку с «ТТ», на котором был навинчен цилиндр глушителя. Глухой хлопок прозвучал тише, чем лязг затвора, Заяц заверещал и опрокинулся на спину. К нему тут же подскочил Соболь и одним движением перерезал горло.

Пит, как командир на поле боя, следил за ходом схватки. Когда основная работа была сделана, он встал и неторопливо приблизился к корчившемуся от дикой боли Битку.

— Не такая уж мы и сраная «крыша», козел! — нравоучительно произнес Пит и сделал знак выскочившему из шкафа Толченому: ткнул пальцем сверху вниз, будто хотел пригвоздить раненого к полу. Леха это и сделал: выстрелил в лицо бригадиру беспредельщиков, осмотрелся и стал скручивать глушитель.

Все было кончено. Оставалось убрать за собой.

— Соболь, позвони Батону! — приказал Пит. — Пусть срочно приедет с ребятами и приберется, как положено.

Потом он повернулся к бледному, как смерть, Дуксину:

— Ну, вот и все, Колюня. Кончились твои проблемы. Я же тебе говорил, что все будет в елочку. Или не говорил?

Николая Ивановича бурно вырвало, прямо на полированный, с разбросанными документами стол. Генеральный директор был в шоке. Сути обращенных к нему слов он так и не уловил.


Центральная Америка

Разведывательный спутник США «Плутон» пролетел над Никарагуа в 14-30 по местному времени, а через час руководитель отдела специальных операций Центрального разведывательного управления Дэвид Хорн внимательно рассматривал фотографии квадрата «С».

На первый взгляд они были малоинформативны: сплошная зелень густых, переплетенных между собой крон деревьев. Сверхчувствительная аппаратура, способная сфотографировать из космоса номерной знак автомобиля или рисунок на этикетке спичечного коробка, в данном случае оказалась бессильной: отдельные ветки, листья, лианы разобрать в зеленом узоре удавалось — но и только, дальше взгляд спутника-шпиона проникнуть не мог.

Впрочем, отсутствие клубов черного дыма, выплесков красно-оранжевого огня, черных выгоревших дыр на зеленой парандже сельвы — говорило осведомленному человеку о многом. Когда Хорн отложил фотографии, он знал, что на театре специальных операций пока ничего не произошло: группа ЦРУ выжидает и к действиям еще не приступала.

В 17 часов российский многоцелевой спутник «Космос» тоже отснял квадрат «С», получив тот же результат. А руководитель Главного разведывательного управления Генерального штаба Министерства обороны РФ генерал-лейтенант Воробьев сделал те же выводы, что его заокеанский коллега: российские бойцы активных действий не начинали.

Вертолет полицейских сил Никарагуа совершал разведывательный облет на высоте сто метров, но и с такой высоты хорошо знающие местность наблюдатели ничего сквозь плотные заросли не рассмотрели. Только зафиксировали бледную струйку дыма от костра: те, на кого они охотились, готовили обед…

Костер был разложен в западной части лагеря, причем специальным образом: дым проходил через смоченный водой камышовый навес, теряя черные тона и, по мнению людей, суетящихся у огромного котла, утрачивая демаскирующие свойства. Запах мясной похлебки никто фильтровать не пытался, он беспрепятственно разносился вокруг, будоража несколько десятков смуглых, небритых и вооруженных головорезов, фотографии которых были развешаны во всех полицейских участках страны.

Аппетитный запах пересекал невидимую границу лагеря и, постепенно ослабевая, распространялся по окрестностям, но лежащие в сотне метров бойцы его ощущали, отчего испытывали острые муки голода и чувство злой досады. Есть хотелось одинаково и русским, и американцам. И у тех и у других были одинаковые желания: чтобы все быстрей закончилось, и можно было смыть с мускулистых тел грязь и липкий пот, наесться досыта нормальной человеческой пищи, выбраться из этой проклятой Богом дыры и вернуться к своим родным и близким. Правда, до этого им предстояло кое-что сделать, причем очень опасное — 77 процентов по рассчитанной компьютером шкале риска. Несмотря на неблагоприятный расклад, все, конечно же, надеялись остаться в живых. А пока они рассматривали происходящее в лагере сквозь антибликовую оптику. Ножи у них тоже были с воронеными антибликовыми клинками, потертыми по краям от многократной заточки.

Под плотным узорчатым сводом царил вечный зеленый сумрак, который не могли развеять пробивающиеся тут и там острые солнечные лучики, вокруг которых кружилась в нескончаемом хороводе кровососущая мошкара. Это место называлось Москитовый берег, и искусанные до волдырей спецназовцы могли поклясться, что такое название дали ему недаром.

Туалета в лагере не было, и его обитатели, не мудрствуя лукаво, да и вообще не задумываясь над такой проблемой, отходили справлять нужду в сторону. Коренастый мужчина с красным, изрядно заросшим лицом именно с этой целью продирался сквозь кустарник, двигаясь прямо на засаду. Из-под высоких, с толстой подошвой ботинок стремительно выскользнула гибкая зеленая мамба и зигзагообразной молнией мелькнула на голой коричневой проплешине.

— Карамба! — выругался краснолицый здоровяк и дальше не пошел, пустив струю прямо там, где стоял. Его безразличный взгляд упирался в широкий куст и лежащего за этим кустом человека в камуфляжном комбинезоне с раскрашенным черной, желтой и зеленой краской лицом.

Человек этот не имел в квадрате «С» ни имени, ни фамилии, ни гражданства, у него не было ни одного документа. Только позывной — «Первый». Уже вторые сутки он лежал неподвижно, как и положено в подобных случаях. Слева и справа, растянувшись в цепь, так же неподвижно затаились еще девять членов его группы. В ста метрах к востоку замерли без движения восемь церэушников. Инструкции и у русских, и у американцев были одинаковыми: нельзя курить, есть, чесаться, отгонять мошкару, вообще нельзя ничего делать, нельзя просто пошевелиться! Даже мочиться следовало в штаны, хотя этот пункт инструкции, конечно, не соблюдали: осторожно поворачивались на бок, расстегивались и нарушали строгое предписание, стараясь, чтобы струя не шуршала о траву…

Краснолицый же абориген никаких ограничений не соблюдал, вел себя шумно и издавал самые разнообразные звуки, уверенный в том, что здесь его никто не слышит. До «Первого» было чуть больше двадцати метров, и смотрел здоровяк прямо на него, однако не замечал: маскировка выполняла свою задачу на все сто процентов. Это спасло коренастому жизнь. Покончив со своим интимным делом, он повернулся и столь же шумно, ломая ветки и сминая кусты, двинулся обратно.

Зеленая мамба, напротив, выскользнула из травы бесшумно. Она бы тоже не рассмотрела «Первого», тем более что все змеи близоруки, но тепловые рецепторы отметили крупное живое существо. Змеи не нападают без причины, тем более на крупных животных. Однако любопытство присуще даже пресмыкающимся: мамба подняла голову и замерла, как будто хотела получше рассмотреть «Первого».

Плоская треугольная голова находилась в полуметре от его окаменевшего лица. Человек отчетливо различал неровности и потертости на зеленой влажной коже и ощущал вполне реальную волну смертельной угрозы. Подернутые пленкой тусклые глаза ничего не выражали, узкая щель большого рта скрывала шарнирно закрепленный ядовитый зуб, и, конечно, никакой мимики, никаких проявлений намерений и разворачивающихся рефлексов… Если бы не выскакивающий то и дело черный раздвоенный язык, змеиная голова казалась бы вырезанной из малахита. Но она находилась не под стеклянным колпаком в Эрмитаже или Лувре, и рассматривал ее не восторженный экзальтированный турист…

«Первый» был человеком предельно конкретным и, как любой профессиональный диверсант, лишенным образности мышления. Мысли о малахите не приходили ему в голову. На весах целесообразности взвешивались только две категории: опасно — неопасно. Он знал, что змеи первыми не нападают, но одно дело — изучать это в учебном классе, а другое — играть в гляделки с одной из самых ядовитых тварей планеты во влажном тропическом лесу! Кто знает, что у нее на уме…

Зеленая мамба — очень быстрое существо, но жесткая сильная рука специально тренированного человека оказалась быстрее. Раз! Железные пальцы схватили ее за скользкую шею, вторая рука надежно перехватила бьющееся, как перекрученная пружина, тело. Если этого не сделать, змея мгновенно обовьется вокруг предплечья, получив точку опоры, вырвет голову из самого сильного захвата и нанесет смертельный удар!

Сейчас мамба оказалась беспомощной, оставалось придавить ее рифленой подошвой тяжелого ботинка и отхватить голову подвешенным на груди ножом… Но «Первый» поступил по-другому: швырнул свою добычу далеко за спину. Крутящийся зеленый шнур пролетел добрый десяток метров и плюхнулся в непроходимый кустарник. Это решение определялось не мягкосердечием или гуманностью — такие категории на арене специальных операций не используются, а все теми же гирьками «опасно — неопасно» на рациональных весах целесообразности.

Убивать пресмыкающееся необходимости не было. Непосредственная опасность устранена, никаких последствий происшедшее не повлечет. Если же пролить кровь мамбы, то ее сородичи вполне могут приползти на запах, чтобы отомстить, и тогда ртуть риска на невидимом термометре поползет вверх, съедая и так не очень оптимистичные 23 процента надежды на успех.

Стирая ощущение скользкого холодного тела, «Первый» тщательно вытер руки о землю, поднес к глазам бинокль и вновь замер, превратившись в поросший травой холмик. Он в очередной раз рассматривал примитивный сарай, превращенный в химическую лабораторию, столь же примитивный склад под легким навесом, в котором штабелями лежали мешки кокаина, четырех вооруженных мордоворотов вокруг…


«Полковник спецназа, такой молодой,
Боец нелегальной разведки,
В огне не сгорел, не пропал под водой,
За две боевых пятилетки…»

— не к месту навязчиво вертелась в голове песня, которую любили бойцы подразделения. Под водой «Первый» не воевал, для этого есть боевые пловцы, а вот в самых разнообразных огнях пришлось побывать немало… А дослужиться до полковника в реальной жизни гораздо сложнее, чем в песне, потому что «потолки» воинских званий на оперативно-боевой работе низкие, а в штабе должностей мало, гораздо меньше, чем желающих их занять…

Позиции подбирались с таким расчетом, чтобы растительность не мешала вести наблюдение, поэтому «Первый» мог видеть центральную часть лагеря. Там как раз обедали, и почти все обитатели собрались за грубо сколоченными столами. Их было около восьмидесяти — явное численное превосходство над горсткой спецназовцев. Но выучка, опыт, особо мощное оружие и правильно выбранный момент для атаки позволяли свести это превосходство на нет и грамотно использовать свои 23 процента шансов на удачу. Сейчас наступил как раз удобный момент. И если бы задачей спецназа двух стран было уничтожение лагеря наркоторговцев, то все они бы умерли, не успев распробовать замечательно пахнущую мясную похлебку.

Но задача была другой: захват Объекта. А тот в лагере не появлялся.

«Где же эта сволочь?» — раздраженно думал «Первый». Искусанное москитами тело неимоверно чесалось, от долгой неподвижности мышцы одеревенели.

По информации американской прослушки, Объект должен был появиться еще вчера. Почему его нет? Выяснить ничего нельзя: радиообмен запрещен. И как ему удавалось уходить при других облавах? Местная армия и полиция разгромила уже два таких лагеря, но он каждый раз просачивался сквозь частую гребенку поиска… Может, здесь есть подземные схроны, узкие длинные норы, в которых можно отсидеться или вылезти за линию оцепления? Но почему местные об этом не знают? Или поисковая гребенка не такая уж частая, некоторые зубья за деньги могут быть выломаны… Да, скорей всего дело в подкупе и предательстве. Тогда размачивание брикетов питательной смеси, чтобы хруст не услышали якобы вооруженные чувствительными микрофонами охранники, — не что иное как полная глупость! Судя по виду обитателей лагеря, версия об их высокой бдительности и технической оснащенности не выдерживала никакой критики. Но что делать… Бойцам специальной разведки не положено философствовать. Их дело — выполнять поставленные задачи…

Объект появился только следующим утром. С востока, со стороны Карибского моря появились четыре зеленых внедорожника с открытым верхом. В третьем по счету джипе находился тот, ради которого была поставлена засада международных сил. «Первый» видел достаточно фотоснимков, чтобы быть уверенным, что не ошибся. Объект был облачен в белый хлопчатобумажный костюм, состоявший из штанов свободного покроя и рубашки с высокой стойкой. Рядом с ним за рулем сидел бородатый мужчина в цветной рубашке и солнцезащитных очках.

В трех других автомобилях сидели по три человека. У них были пулеметы и даже гранатометы, но это ничего не значило.

«Первый» поднес к губам микрофон дальней связи.

— Начинайте, — коротко сказал он дежурному специального штаба местной полиции и отключился. — Готовность номер один, — отдал он команду по локальной сети, хотя хорошо знал, что и его группа, и американцы сами сориентировались в происходящем.

Теперь следовало ждать, когда прибудут основные силы: сто человек на четырех военно-транспортных вертолетах. Расчетное время прибытия — сорок минут.

Объект и его свита въехали в лагерь. Главный осмотрел склад кокаина, посчитал мешки, заглянул в лабораторию. Потом он стоял на поляне и выслушивал отчеты подчиненных. Прошло полчаса. Вертолеты должны быть уже недалеко.

В это время Объект поднес к уху телефон, выслушал короткое сообщение и, махнув рукой, быстро направился к машине. Все ясно: его неуязвимость — результат предательства! Но на этот раз неизвестный информатор его не спасет…

— Атака! — сказал «Первый» в микрофон локальной связи.

Три реактивных огнемета «Шмель» ударили одновременно. От позиций американцев, с характерных звуком «Фау!» — выплеснулись струи горючей смеси ранцевых огнеметов. Мгновенно вспыхнули джипы, загорелся сарай нарколаборатории, огонь охватил мешки с кокаином. Кричали, разбегаясь, фигуры в загоревшейся одежде. Снайперы уверенно уничтожали заранее выбранные цели. В лагере началась паника. «Первый» не сводил глаз с Объекта, расстреливая тех, кто находился вокруг. Через минуту последовал второй залп огнеметов. И тут же послышались ответные выстрелы: противник опомнился и обрушил на нападающих шквальный огонь.

— Второй, третий, четвертый, — берем Объект! — приказал «Первый» и бросился вперед…

Издали послышался шум вертолетов.

Когда «Плутон» совершал очередной виток, снимки квадрата «С» разительно отличались от предыдущих: выгоревшая сельва, черная земля, разбросанные везде трупы, остовы сгоревших машин… Впрочем, новостью это не стало. И в Лэнгли, и в Москве уже знали, что операция «Факел» проведена успешно.


Тиходонск

Раскрасневшийся от сухого пара Буланов покинул кабинку сауны, стремительно прошелся мимо душевых кабин и, коротко разбежавшись, нырнул. Молодое тренированное тело с красочной татуировкой во всю спину «рыбкой» пролетело в воздухе и, взметнув фонтаны брызг, погрузилось в прохладную голубоватую воду бассейна. Он ушел глубоко на дно, коснулся его кончиками пальцев и, легко оттолкнувшись, вновь всплыл на поверхность. Машинально пригладил рукой мокрые русые волосы и, рассекая водную гладь мощными движениями рук, поплыл к противоположному борту бассейна.

Полина сидела на самом краешке и болтала в воде ногами. Буланов невольно залюбовался ее обнаженным телом. Средних размеров упругие груди с бордовыми сосками, плоский живот, сильные бедра, зажавшие выбритую полоску волос на лобке…

Василий подтянулся на руках, выбрался из воды и сел рядом с девушкой. Та привычно подалась навстречу, внимательно наблюдая за реакцией партнера и ожидая указаний.

— Давай, садись сверху! — Козырь опрокинулся на спину. Сегодня он немало выпил, но все связанные с этим проблемы ложились на Полину. Если она не сможет добиться успеха, то рискует не получить гонорара, зато вполне может получить по морде. Девушка это хорошо знала и была готова к нелегкому труду. Она принялась целовать шею Козыря, его волосатую грудь, на которой была вытатуирована карта — бубновый туз, некогда мускулистый, но начинающий покрываться жиром живот… Партнер безучастно лежал и смотрел в потолок.

Практически каждую субботу некоронованный король криминального Тиходонска Василий Буланов, носивший экстравагантную кличку Козырь, наведывался с компанией в дорогую сауну на Левом берегу Дона. Сауна располагалась на территории базы отдыха «Подшипник», каковых в советские годы понастроено здесь было множество. Тогда они предназначались для непритязательного отдыха рабочих, служащих и прочих членов профсоюза. Похожие на курятники домики, гнусные общие туалеты, кухня под открытым навесом… В новые времена базу приватизировали, снесли фанерные халабуды с вонючим сортиром и выстроили шикарный гостевой комплекс под многообещающим названием «Рай». Цены и фейсконтроль исключали проникновение в «Рай» рабочих и служащих. Здесь оттягивалась та социальная прослойка, которая заняла место советско-партийной номенклатуры. Место пользовалось популярностью, поэтому записываться сюда надо было заранее. Но Василий Павлович Буланов пренебрегал этим правилом. Он появлялся в «Раю» когда хотел и никого об этом не предупреждал.

Просто за три часа приезжали чистильщики и выгоняли с территории всех посторонних, невзирая на лица. Однажды в числе изгнанных «посторонних» оказался городской прокурор со своими друзьями. Он попытался добиться сатисфакции, но не смог: Козырь пользовался покровительством у городского и областного начальства. Пришлось сделать хорошую мину при плохой игре и удовольствоваться компенсацией в виде бутылки тридцатилетнего коньяка, которую привез булановский шофер.

А Галя Высоцкая никакой компенсации вообще не получила. Козырь увидел ее в магазине и приказал привести сюда насильно. Сделать она ничего не смогла и сполна испила чашу позора и унижений. Сначала здесь, в сауне, потом в милиции, когда пыталась подать заявление.

— Не надо было лезть в компанию к солидным людям, — объяснил ей дежурный дознаватель. — У вас всегда так: когда бабки маячат, вы лезете, а когда обламывается — жалуетесь…

К приезду старшаков территория оцеплялась, во дворе стояли пять-шесть машин, и молодые люди с неприветливыми лицами и волчьими глазами, которые в любом нормальном обществе должны были сидеть в тюрьме, полностью контролировали обстановку вокруг. Обслуга накрывала столы, варила раков, жарила шашлыки, меняла белье. Все это было делом ответственным: хотя во внутренние покои обслуга не допускалась, но все помнили, как из-за порванной простыни завхозу сломали челюсть.

Козырь со своим ближайшим окружением и выбранными на сегодняшний вечер девочками заходили в помещение, а остальные караулили снаружи. Представительницы прекрасного пола, как правило, менялись, а вот состав мужчин оставался неизменным. Сам Буланов, его ближайший друг и соратник Валерий Фокин, по кличке Штурман, Михаил Уманский, часто именуемый незамысловатой производной от своей фамилии Умным, курировавший в Тиходонске торговлю наркотиками, и начальник службы личной безопасности Козыря Волкодав, которого мало кто знал под настоящей фамилией.

Баня, которую так любили Козырь и компания, представляла собой целый комплекс: три сауны, две русские бани, несколько бассейнов, космического вида душевые кабины, две бильярдные, комнаты отдыха, раздевалки и просторная гостиная с широким дубовым столом, камином, огромной плазменной панелью и спутниковым телевидением. Из окон гостиной и с огромной веранды открывался прекрасный вид на Дон. Но посетители обычно были не склонны любоваться пейзажами, предпочитая тешить не душу, а тело.

Полина сумела выполнить поставленную задачу: Козырь, не приложив ни малейших усилий, получил полное удовлетворение.

— Молодец, свое дело знаешь! — Он довольно хлопнул девушку по упругому заду. — Сколько же ты членов в руках передержала?

— Да что я их, считала? — отмахнулась Полина. — Это же не бабки!

Ей льстило, что Козырь не меняет ее уже месяц. Такого расположения добивалась у него далеко не каждая.

— Ладно, иди пей, ешь, отдыхай!

Довольно улыбаясь, Козырь зашел в гостиную. Голые соратники, обмотанные простынями, сидели и полулежали за богатым столом, лениво ели и пили. В примыкающем к гостиной бассейне прыгали и плескались девицы. Значит, в данный момент их услуги не требовались. Надо будет — позовут. А придешь без приглашения — недолго и по голове получить.

— Ну что, братва, чем занимаетесь? — добродушно спросил Козырь.

— Телик смотрим, — за всех ответил Штурман, приветственно вскинув руку с зажатой между пальцами сигаретой. — Присоединяйся, Василий, а то без тебя скучно!

Козырь на внутренних весах взвесил искренность его слов. Пятьдесят на пятьдесят. Что ж, это нормально. Если искренности меньше, значит, нет уважения, а это очень серьезный признак. Если она зашкаливает, это еще хуже: значит, усыпляют бдительность, а на самом деле замышляют что-то против. А так все в норме.

— Слышь, Василий, у нас тут клоуны молодые объявились, — сказал Штурман, садясь рядом с шефом, — На коммерсов наезжать стали, с блядей откат требовать…

Коммерсант Буланов поднял бровь:

— А кто у них главный?

— Да никто, и звать никак! — Штурман пожал плечами. — Какой-то Гордеев. Кликуху себе придумал дурацкую — Резак! Даже то не понимает, что погоняло делами зарабатывается! И под Резака надо человек десять резануть!

— Перетерли с ним? Что он шепчет?

Штурман усмехнулся.

— Хотят, типа, своей бригадой работать…

— На моей земле?! — вскинулся Козырь. — Совсем оборзели, щенки поганые! Как появятся где — глушите битами до полусмерти! А сейчас плесни мне пивка…

Негромко работал подвешенный к потолку телевизор. Шел какой-то голливудский боевик со взрывами и стрельбой. Автоматные очереди и картечные заряды разбивали вдребезги стены хрупких американских домов. Могучий Шварценеггер как всегда крошил многочисленных врагов в капусту, как голыми руками, так и подручными предметами или оружием.

— Брось или умрешь! — убедительно рявкал он и тут же стрелял, разворачивая противнику живот.

Волкодав, лениво потягивая пиво, не сводил глаз с экрана. Он всегда объяснял, что смотрит боевики для работы: изучает покушения, нападения, убийства и способы защиты от них. Кое-что он действительно выдернул у заморских сценаристов: кейс со спрятанным автоматом и раскладной бронещит были поставлены на защиту жизни Козыря.

— А чего без баб? Зовите, а то скучно, — распорядился Козырь, и его команда была мгновенно выполнена.

— Наливаем!

Через минуту обстановка кардинально изменилась.

Штурман небрежно обнимал платиновую блондинку, которая, судя по корням волос, была обычной шатенкой. Огромный бюст ее явно имел силиконовую начинку. Красавица жадно уплетала за обе щеки шашлык из осетрины.

Буланов сидел между Волкодавом и еще одной блондинкой, выкрашенной более качественно. У нее силикон был закачан в губы, причем в избытке — теперь губы занимали половину лица, и она была похожа на рыбу. Впрочем, такое уродство никого не смущало и даже помогало ей в работе. Козырь опрокинул рюмку водки, плеснул в чистый фужер прохладного пива, залпом выпил.

В зал вошла Полина и, заметив, что места рядом с Козырем заняты, обиженно опустилась по правую руку от Штурмана.

— Хочешь мою попробовать, Козырь? — демонстрировал преданность и заботу Штурман, похлопывая голодную блондинку по плечу, как торговец лошадьми похлопывает по крупу выставленную на продажу кобылицу. — Классная телка. Старательная.

— Не сейчас, — Буланов взял кусок леща, разорвал пополам и умело выел желтую, крошащуюся икру.

— Или вон ту, губастую, — не унимался Штурман. — Она знаешь как минет делает!

— Да не хочу я ничего, — раздраженно ответил шеф. — У тебя одно на уме! Лучше бы водки налил!

— Это запросто, — перегнувшись через стол, Штурман плеснул начальнику «Гжелки».

— Ну, давайте, за приятный отдых! — предложил Козырь, и все послушно выпили.

— Гляньте на Умного, — засмеялся Фокин. — Он сразу три дела делает!

Умный смотрел телевизор и активно налегал на свой излюбленный салат из кальмаров, не обращая внимания ни на что происходящее вокруг. Пухленькая невысокая девушка с черными короткострижеными волосами, нырнув ему под руку, облизывала густо покрытую волосами грудь. На остальных присутствующих она не обращала внимания. Язык у нее был покрыт белым налетом.

Козырь тоже захохотал. Умный тут же дал назойливой подруге затрещину, от которой она вмиг слетела на пол.

— Вот ненасытная сука! — пожаловался он и вернулся к салату.

— Брось или умрешь! — в очередной раз взревел Шварценеггер, одновременно нажимая на спуск.

— Выключи телевизор! — раздраженно сказал Козырь.

Фокин послушно поднял дистанционный пульт и нажал кнопку. Экран погас.

— Эй, какого черта? — недовольно обернулся к компании Волкодав и только сейчас заметил сидящего рядом с ним шефа. — Козырь, дай досмотреть.

— Ты уже видел этот фильм, Колян. И не один раз. Они все одинаковые.

— Ну и что? Там концовка мне нравится. Одна банда в другую шмаляет, а те в них: бах! бах! бах! И всех в клочья!

Козырь лично наполнил преданному соратнику фужер пивом, плеснул в стопку водки.

— Я куплю тебе такую кассету, братишка. Не дуйся. Давай лучше выпьем, — предложил он, чокаясь с главным телохранителем.

— Брось или умрешь! — раздался сзади не телевизионный, а живой рев Шварценеггера. Волкодав дернулся, расплескивая водку, непроизвольно пригнул голову и обернулся. Неизвестно, кого он ожидал увидеть, но там стоял Емельян и улыбался толстогубым ртом.

— Кто смешивает пиво с водкой, будет расстрелян на месте! — сказал Емельян голосом Шварценеггера. — И своим голосом добавил: — Что, Николай, думал сюда Шварц заявился?

Все захохотали.

— Зачем орешь под руку? — выругался Волкодав, делая вид, что вздрогнул от неожиданности, а не от чего-то еще, например от страха.

Но это вызвало еще больший приступ веселья. Короткостриженая брюнетка смеялась громче всех, от восторга колотя кулачками по спине губастой блондинки.

— Вот ненасытная сука! — сказал Емельян голосом Умного.

Теперь зашлись в смехе другие девушки.

— Всем немедленно выпить! Приказываю веселиться! Следующий номер — танцы на столе! — На этот раз он имитировал приказной тон Козыря. И довольно успешно, главарь поморщился.

— Кончай балаган! У меня к Николаю дело есть!

Емельян хлопнул силиконовую блондинку по заду и втиснулся за стол рядом с ней.

— Знаешь анекдот про зайца и лису? — давясь смехом, спросил он.

— Ты даже водку расплескал, — сказал Козырь Волкодаву. — Долей!

Они выпили и вернулись к начатому разговору.

— Не надо мне кассеты, — Волкодав вытер губы тыльной стороной ладони. Рука его потянулась к лежащей между двумя тарелками пачке «Мальборо». — Так какое ко мне дело?

— Что там по пиковым? — Буланов пристально уставился ему в глаза.

Волкодав перевел взгляд на женщин:

— А ну-ка, хватит жрать! Идите в бассейн, поплавайте!

Если жрицы любви и были недовольны, то вслух недовольство не высказали. Очень дисциплинированно все четверо встали и почти что строем отправились к бассейну. Только тогда Волкодав перешел к делу:

— Даргинец приехал в Тиходонск вчера утром. А вечером встречался с Муллой. Ели, пили, терли. Я пробил по своим каналам его интересы. Он, сучара, хочет азербайджанскую дурь сюда пустить, к нам. В Дагестане неспокойно, со сбытом проблемы, вот он и решил в Тиходонске развернуться.

Главный телохранитель Козыря покосился на Умного, но тот никак не отреагировал на его слова.

— Где они встречались? — Козырь зло изогнул тонкие губы.

— В «Фобосе», в банкетном зале. Хорошая охрана, все меры предосторожности. Но я туда ухо просунул.

— Молодец, — Козырь обычно был скуп на похвалы. — И что ты думаешь обо всем этом?

Волкодав пожал плечами:

— Лично я считаю, что Мулла — не дурак. Он уже тут пообтерся в Тиходонске, знает, что к чему, и буром против нас переть не станет. Он и с Даргинцем говорил очень осторожно. Ни вашим ни нашим.

— Ладно, — Буланов осушил стакан с пивом до дна и жестко припечатал его к дубовой поверхности стола. — Станет он буром переть или не станет, попрет на нас Даргинец или не попрет… Хера тут рассуждать и ждать, что они сделают! Надо с ними кончать. Давай, Колян, продумай детали и забьем им стрелку!

Козырь сфокусировал взгляд на тлеющем кончике сигареты.

— Ладно, с делами закончили, давайте отдыхать.

Он встал.

— Умный, хватит жрать! Пошли лучше шары скатаем в «американку». Штурман, приведи эту, губастую. Пусть отработает прямо во время игры.

Не дожидаясь ни от кого ответов, Василий энергично вдавил окурок в черную металлическую пепельницу и направился в зал бильярда. Он привык, что его распоряжения выполняются беспрекословно.

В это время ко входу в банный комплекс подошел молодой человек в белом халате и поварском колпаке. В руках он держал блюдо со свежим, дымящимся шашлыком, Чтобы мясо не остыло, оно было накрыто белым, с черными точками лавашем.

Снаружи у двери никого не было. Когда молодой человек в халате зашел в вестибюль, из кресла его окликнул здоровенный бугай в спортивном костюме. Он только что плотно поел и хорошо выпил, а потому находился в настроении, которое можно было с известной натяжкой назвать благодушным.

— Ты куда прешь? Порядка не знаешь?! Надо нашим отдать, они занесут!

Парень растерянно остановился:

— Там все пьяные, не хотят Василию Павловичу на глаза попадаться. А он свежего мяса требует. Хочешь, сам неси!

Бугай на миг задумался. Пить во время работы строго запрещено. И если Козырь кого-то поймает, то выкатит приличный штраф, а то и морду разобьет.

— Ты мне не указывай! А ну, иди сюда!

Довольный собой, потому что хотя водки и выпил, но бдительности не пропил, охранник быстро и сноровисто ощупал повара с головы до ног, даже в промежность залез. Тот ойкнул и отстранился.

Бугай загоготал.

— Ну ладно, хрен с тобой… Только мухой! Поставь на стол и быстро обратно!

Молодой человек прошел во внутренние покои. Здесь его никто не останавливал: раз пустили внутрь, значит, так и надо! Тем более, причина вот она — дымящееся, ароматно пахнущее мясо…

Он вошел в гостиную. Там никого не было. Из бильярдной доносился стук шаров и азартные крики. От бассейна — визг, смех и плеск воды. Молодой человек растерялся. Он посмотрел вначале в одну сторону, потом в другую и вдруг сунул руку под лаваш. Можно было подумать, что, воспользовавшись отсутствием хозяев, он хочет съесть кусок мяса.

Но, если бы такая странная мысль и пришла кому-нибудь в голову, а ни одной головы в радиусе прицельного выстрела не было, она бы не нашла подтверждения. Потому что, порывшись в раскаленном шашлыке и не чувствуя боли от ожогов, он вдруг извлек горячий и измазанный жиром «ПМ». Рука у него тоже оказалась покрытой жиром. Пришлось вытереть сначала кисть, а потом пистолет о халат, после чего чистая белая ткань покрылась отвратительными пятнами и разводами. На миг замешкавшись, лжеповар направился к бассейну.

В воде Волкодав развлекался с девушками. Полина и насытившаяся блондинка по очереди забирались ему на плечи и прыгали, а он старался забросить каждую как можно дальше.

Человек в белом испачканном халате, как сомнамбула, замер на краю бассейна.

Увидев оружие, Полина вскрикнула. Волкодав обернулся. Лицо его исказилось от ужаса — он понял, что сейчас умрет. И действительно, парень вскинул пистолет.

В гулком замкнутом пространстве бассейна выстрел грянул как из пушки. Волкодав прикрылся девушкой, и пуля ударила в Полину. Она отчаянно закричала. Тут же раздался второй выстрел, лопнула кафельная плитка, раздался свист рикошета. Парень практически не умел стрелять, ибо если только нажимать на курок, то это не есть стрельба. Это производство шума и перевод патронов. Он нажал на курок в третий раз и теперь, в силу подлого закона вековечной несправедливости, попал в блондинку. Волкодав нырнул и принялся уплывать к дальнему краю бассейна.

Парень понял свою ошибку. Того, кто был ему нужен, тут не было. Он бросился в бильярдную и застал здесь немую сцену.

Совершенно голый Козырь с кием в руках, губастая девушка, стоящая на коленях возле него, Умный, завернутый в простыню, как римский сенатор в тогу, Штурман, тревожно озирающийся по сторонам. Не полностью вытертый от жира «ПМ» поднялся, нащупывая цели. Со стороны вестибюля уже слышался топот ног и жуткая матерщина.

— Это вам за Галину! — с надрывом крикнул парень в халате.

«Бах! Бах! Бах!»

Парень целился в Козыря, но попал в Штурмана. Тот отлетел, ударился об обитую полированным деревом стену и, размазывая спиной кровавые мазки, сполз на пол. Умный бросился бежать. Стоя на коленях, дико орала губастая девушка. Козырь остолбенел и представлял собой отличную мишень. Если бы парень был опытнее, он подошел бы ближе и застрелил его в упор, когда промахнуться невозможно. Но опыта у него не было, да и свойства личности не способствовали совершению хладнокровного убийства. Им руководило отчаяние, которое является плохим помощником в подобных делах. К тому же сзади надвигалась стая цепных псов Козыря, которые были гораздо более приспособлены к убийству и имели соответствующие навыки.

Держа оружие двумя руками, парень трижды нажал на спуск. Раздались только два выстрела, и затвор, встав на затворную задержку, застрял в заднем положении, сигнализируя о полном израсходовании боезапаса. Одна из пуль просвистела рядом с головой Козыря, вторая зацепила ему плечо. Мститель сделал все, что мог. Он еще швырнул ненужный пистолет в своего врага. Это был бесполезный жест отчаяния.

В следующий миг, влетевшая в бильярдную свора растерзала незадачливого мстителя. Откуда-то появились Умный с Волкодавом и принялись с остервенением пинать распростертое тело.

— Это за ту девку, — пробормотал Козырь, зажимая скомканной простыней поверхностную рану. — Он же Штурмана завалил! И нас всех мог…

Штурман действительно не подавал признаков жизни. Бильярдная была вся забрызгана кровью. Голубая вода бассейна тоже порозовела, на узорчатой плитке дна раскинулось тело Полины, от которого змеилась к поверхности розовая струйка. Уцепившись за алюминиевую лесенку скорчилась зажимающая рану в боку блондинка. Она кричала и почему-то звала маму. Отдых был испорчен.


Москва — Лондон

Систему подземных железнодорожных линий в разных местах называют по-разному. В Нью-Йорке подземкой, в Москве метро, в Лондоне трубой: tube. И это название очень точно отражает действительность: прожигая белым прожекторным лучом непроглядный мрак подземелья, поезд с гулом и грохотом несется по стальной или бетонной трубе, как поршень в пневматической винтовке, сжимает и гонит перед собой воздух, а сзади оставляет разреженное пространство… Давление постепенно выравнивается, и люди этого не чувствуют, только у метеочувствительных пассажиров после поездки начинает болеть голова и покалывать сердце. Но это не самые большие опасности подземки в последнее время.

Рука судьбы широкими стежками прошивала пространство-время. Иголкой служил локомотив, а ниткой вагоны.

Поезд проследовал станцию Finsbary Park, нырнул в темноту, набрал скорость и через несколько минут вынырнул на Менделеевской, шипение открывающего двери сжатого воздуха, короткая остановка, почти незаметное трогание с места, разгон, торможение и следующая остановка — Caledonian Road… Здесь двери открываются вручную и вагоны другие — пониже, с сильным закруглением, как у пули, пассажиры более сдержанные и избегают толкать друг друга. Легкий толчок, обозначающий начало движения, темнота трубы, разгон, торможение — более высокий и широкий состав прибыл на станцию Савеловская…

Это два разных поезда, их разделяют две с половиной тысячи километров, в них разные по привычкам, менталитету, гражданству пассажиры, их ведут разной выучки машинисты, но у них общая судьба, объединяющая столь различные составы в один, местонахождение и технические отличия которого не играют никакой роли, так же как и социальные особенности их пассажиров. Судьба лондонского состава имеет вид смуглого молодого человека, явно иммигранта, коих в гордящейся своим демократизмом английской столице насчитывается целых двадцать процентов. В московском метропоезде это тоже смуглый молодой человек из тех, кого называют «лицами кавказской национальности» и количество которых точно никем не определено. У каждого из этих молодых людей есть сумка, их содержимое почти полностью совпадает друг с другом. И то, что они тихо бормочут пересохшими губами, при квалифицированном переводе совпадет почти на сто процентов.

Лондонско-московский подземный состав несется к своему закономерному концу: станция King's Cross сменяется станцией Савеловской, их различия не имеют сейчас никакого значения, а кромешная темнота труб вообще одинакова во всем мире… В этой темноте смуглые молодые люди и сделали то, что им было поручено.

Взрывы в замкнутом пространстве звучат особенно гулко, дребезжит разорванное железо, скрипят тормоза, кричат испуганные люди, стонут раненые… Ударная волна с клубами гари вырвалась на Euston Square и на Дмитровскую, диспетчеры метро и трубы остановили движение на пострадавших линиях, завывая сиренами, понеслись по поверхности полицейские и санитарные машины, как с правым, так и с левым рулем…

И конечно же, вскоре появились репортеры.

— Говорю вам, я чудом избежал смерти. Просто чудом. До сих пор не знаю… Не понимаю, как остался жив!

Руки Ричарда Банкса тряслись от нервного возбуждения, и он с трудом удерживал в пальцах тлеющую сигарету. Сидевший напротив констебль проявлял присущую случаю деликатность и не обращал внимания, что пепел кусками отваливается от тлеющего табачного столбика и падает на пол.

У Валерия Ивченко тоже дрожали руки.

— Я чуть не сел в этот вагон, именно в этот, в последний момент увидел симпатичную девушку, захотел познакомиться, а она пошла в следующий — там было свободней… Ну и я побежал за ней, потому и спасся… Закурить можно?

— У нас не курят, — холодно ответил сержант милиции метрополитена.


Москва

— Все эти взрывы из одной серии, — начальник аналитического отдела Управления «Т» — маленький розовощекий мужчина с бросающейся в глаза бородавкой под левым веком протянул Стравицкому сначала один документ, затем другой. Третий он на некоторое время задержал в руках, давая генералу время осмыслить содержание двух предыдущих.

Но начальнику Управления «Т» этого не требовалось. Все и так было предельно ясно. Методы террористических актов в Испании, Великобритании и Москве практически идентичны. Как говорят специалисты, modus operandy system, обозначаемый на ящичках допотопных картотек и в секретных файлах современных компьютеров аббревиатурой MOS, совпадает по большинству параметров. На языке более понятном для подкованной детективными произведениями публики, это означает, что преступный «почерк» один и тот же. Не считая некоторых вполне объяснимых различий в составе взрывчатки: каждая группа пользовалась той, что ей было легче достать.

Но этот далеко ведущий вывод делать самому генералу не хотелось. В конце концов, задача руководителя — оперировать фактами, а не умозаключениями.

Стравицкий нахмурился и отложил бумаги в сторону.

— Вы утверждаете, что взрывы в Мадриде, Лондоне и Москве — дело рук одной и той же организации?

— Ну, — начальник аналитического отдела замялся. — Одной или нескольких, сказать трудно. Но чувствуется общая организованность… То есть я хочу сказать, прослеживается влияние если не одного руководящего ядра, то по крайней мере координирующего центра…

— Так это надо прямо и написать в выводах! — раздраженно сказал Стравицкий. — Заключение об объединении мирового терроризма требует и объединения усилий по борьбе с ним! Нужны и соответствующие предложения!

— Хорошо, товарищ генерал, допишем выводы… А предложения я уже подготовил…

Мужчина с бородавкой под глазом передал генералу последний документ. Начальник Управления «Т» привычно пробежал текст глазами, потом вернулся к началу и прочел уже основательно, затем поднял голову и внимательно посмотрел на подчиненного:

— Радикальные меры? Клин вышибать клином? Террор против террора?

Подчиненный не по-уставному развел руками:

— Это проект. Докладывается на ваше усмотрение. Но в мировой практике многие применяют радикальные меры. Израиль борется с террористами их же методами, и получается очень результативно…

— Но вы хотите перещеголять даже Израиль!

Человек с бородавкой снова развел руками:

— Проект докладывается на ваше усмотрение… Не мне принимать решение.

Стравицкий откинулся на спинку кресла и хрустнул пальцами. Аналитик был прав. Всем надоела пустопорожняя говорильня. Если не сотрясать воздух правильными фразами, а стремиться получить результат, то предложение должно быть радикальным и принципиально новым. Такое, как это…

— Вы даже название придумали? — задумчиво спросил он. — Меч Немезиды… А кто такая Немезида?

— Богиня возмездия, товарищ генерал, — ответил мужчина с бородавкой.

— Ах да, конечно, я просто забыл…

Стравицкий потер лоб.

— Спасибо, Роман Анатольевич. Вы хорошо поработали. Другое дело, как воспримут эти предложения там…

Генерал показал пальцем вверх, туда, где находился чердак. Воспринимать там предложения было совершенно некому: в особорежимном учреждении не водились ни кошки, ни голуби. Но аналитик понимающе кивнул головой и с трудом удержался от своего излюбленного жеста.

— Вы свободны, — сказал Стравицкий и, опустив голову, погрузился в изучение документа.

Начальник аналитического отдела повернулся и бесшумно вышел из кабинета. Мавр сделал свое дело, мавр может удалиться. И хотя у Романа Анатольевича была белая кожа, он привык работать, как негр на плантациях, и всегда оставаться в тени. Впрочем, сейчас он даже не представлял, какую кашу заварил.

А Стравицкий, несколько раз изучив документ, глубоко вобрал в себя воздух и потянулся к «вертушке» АТС-1.



Есть профессии, в которых самое обычное и повседневное исполнение служебных обязанностей связано с широкой известностью, популярностью и славой. Народ узнает и одаривает знаками внимания любимых артистов, уважаемых телеведущих, модных писателей. Даже плохое исполнение этих самых обязанностей или вообще их неисполнение тоже может приносить дивиденды в виде славы: сколько бездарных политиков — от министров до депутатов, примелькались благодаря вездесущему телевидению, и их лица население знает гораздо лучше, чем их славные дела.

В этом плане, специальная разведка ГРУ — не самое лучшее место службы, ибо далее самые выдающиеся подвиги не пробиваются сквозь завесу секретности и не позволяют прослыть национальным героем. Раньше об этом подразделении вообще ничего не было известно, даже разглашение слова «спецназ» грозило виновному трибуналом. В эпоху гласности и болтовни, когда государственные секреты сливались как мутная вода в канализационную воронку, о спецназе ГРУ стало известно широким слоям публики. Но только в самом общем плане.

Сотрудники этого ведомства скрывают причастность к нему, они никогда не обсуждают свою работу с родными и близкими, все операции, которые им приходится выполнять, строго засекречены. А их личная жизнь для ведомства, напротив, совершенно прозрачна и внимательно изучается отделом внутренней контрразведки чуть ли не под микроскопом. Цель этой работы проста — исключить моральное разложение, сращивание с криминалом, противодействовать вербовочным подходам со стороны иностранных спецслужб. Поскольку в душу каждому не влезешь, ее отождествляют с личным досье, которое еще по меркам СССР должно быть кристально чистым. И методы контроля не отличаются новизной: за каждым бойцом периодически ведут наружное наблюдение, прослушивают телефон, все личные контакты тщательно отслеживаются, проверяются и заносятся в базу данных. Насколько реально при максимальной служебной загрузке и подобном контроле завести здоровую, полноценную семью?

С такими мыслями приближался к своему дому майор Константин Шаура — для соседей и знакомых обычный десантник, и только для узкого круга посвященных — командир группы спецназа ГРУ, специалист по Центральной Америке. Пять часов назад он вернулся из месячной командировки, и дома его никто не ждал. Он сдал оружие, аппаратуру и снаряжение, написал рапорт о результатах своей работы и уже больше часа добирался на перекладных до однокомнатной квартиры в Чертаново. Выходя из метро, он купил несколько газет, быстро пробежал глазами раздел международных новостей. Ага, вот оно…

«В Никарагуа силами национальной гвардии и полиции разгромлен один из самых крупных наркокартелей и захвачен его руководитель Сальваторе Мендоса. По сообщениям из осведомленных источников, негласное участие в этой акции принимали спецслужбы США, которые и обеспечили успех операции…»

Шаура бросил газеты в урну. Мендоса — и есть результат его командировки. По межправительственному соглашению между Россией и США, против неуязвимого наркокартеля работали специалисты ЦРУ и ГРУ. «Осведомленные источники» узнали только про первых…

Смеркалось. Возле метро кипела вечерняя жизнь: бойко торговали многочисленные киоски, молодежь, радостно гогоча, пила пиво, девушки легкого и полулегкого поведения тусовались вдоль тротуара, ожидая щедрого принца на шикарном авто.

Ничего особенного — обычное серое существование окраины мегаполиса. Но Константину сейчас казалось, что он в центре красочного карнавала где-нибудь в Рио-де-Жанейро или, на худой конец, в Манагуа. Потому что целый месяц он со своей группой провел в непроходимой сельве, среди скорпионов и ядовитых змей. Они охотились за людьми Мендосы, а бандиты, в свою очередь, охотились за ними… В непроходимом зеленом лесу встретить мартышку и то было удачей. А женщин они и вовсе не видели все это время.

Шаура подошел к киоску, вытащил пачку денег, аккуратно отделил одну купюру и купил бутылку «Старопрамена». Железными пальцами сорвал крышку, сделал несколько больших глотков. Но вкуса не ощутил. И радости никакой не почувствовал. Может, потому, что у них были потери. Двое. И у американцев — тоже двое. Но зато потом, когда началось, наркодельцов положили несколько десятков!

— Гля, вон у того лоха целый пресс бабок! — сказал щекастый молодой человек своему товарищу. — Зови ребят, быстро!

Майор все же допил безвкусную жидкость. Потом осмотрел «ночных бабочек». Две были достаточно симпатичными. Они смотрели без интереса: усталый мужик в мятой куртке, мятых брюках, с мятым лицом. Совсем не похож на щедрого принца. Обычный задроченный работяга. Какой с него прок?

И Константин смотрел на них так же. Это были женщины другого круга, другой породы. А потому не представляли для него ни малейшего интереса. Как симпатичные кошки.

Он пошел по длинной, неосвещенной аллее, и метров через пятьдесят его догнали.

— Дядя, дай закурить! — послышался сзади молодой и явно нетрезвый голос.

Майор обернулся. Пятеро юнцов с дегенеративными лицами и оловянными глазами. У двоих в руках ножи, у одного кирпич. Наверняка увидели, как он доставал деньги. Зарплата за месяц со всеми надбавками. Не такие великие деньги, чтобы отдавать за них жизнь. Но они считают, что можно рискнуть.

— Кто просит? — резко прозвучал встречный вопрос.

— Ну, я прошу! Давай сигарету! — Тот кто отвечал, явно не был самым сильным. Но, безусловно, самым наглым. Он и заварил всю кашу.

— На.

Константин выбросил руку. Пацан скорчился, упал и остался лежать. Не шевелясь и не издавая никаких звуков. Пример товарища — самое наглядное, что может быть на белом свете. Об асфальт лязгнул нож, отлетел в сторону кирпич. Уцелевшие юнцы, не заботясь о пострадавшем, мгновенно бросились врассыпную и скрылись из глаз. Константин пошел дальше. Он мгновенно забыл о происшедшем, как привычный и маловпечатлительный человек, отогнавший напавшую собаку, тут же забывает об инциденте.

В памяти стояло совсем другое: садящиеся в лагере наркоторговцев вертолеты правительственных сил и опережающая их атака русских и американских «спецов». Может, надо было выждать, чтобы полицейские высадились и развернулись? Но Мендоса мог уйти… Зато тогда наверняка не погибли бы ребята… Невыполненное задание и отсутствие потерь или успех ценой человеческих жизней? Для военных главное — выполнить боевую задачу, причем любой ценой. Но кто и на каких весах взвесит ответственность командира?

Константин свернул на боковую дорогу, прошел еще метров двести и через арку вошел в узкий двор, огороженный с четырех сторон девятиэтажными панельными домами. Здесь и располагалось его жилище, здесь его знали и относились с уважением.

На скамейке сидели две старушки и оживленно разговаривали. Константин вежливо поздоровался, они ответили.

Каждый раз, возвращаясь после очередного задания, он ощущал, что попал в другой мир. Где не подстерегают опасности и не ждет за каждым углом смерть. А с заплеванными подъездами и вонючими мусорными баками можно было смириться. И каждый раз ему казалось, что прошла уже целая вечность.

— Костя, закурить есть? — спросил сосед с пятого этажа. — Что-то тебя давно не видел…

— Служба, — меланхолично ответил майор. Рука привычно нащупала в кармане куртки смятую пачку «Родопи». Шаура угостил соседа, вторую сигарету вставил себе в рот. Щелкнула зажигалка, на миг озарившая бледное, усталое лицо спецназовца. Константин был еще молод: тридцать два года. Но старел он вдвое быстрее, чем обычные люди: недаром и выслуга ему шла год за два. Это был короткостриженый блондин с зелеными кошачьими глазами и со слегка свернутым на правую сторону носом. Нос пострадал не на задании, это результат драки с сокурсником еще в училище ВДВ. Противником был Николай Петриченко, крепко сбитый коренастый хохол с вечной блуждающей улыбкой, которая с некоторых пор казалась Константину отвратительной. Схлестнулись из-за девушки, которая в итоге так и стала женой Николая, приняв ненавистную Константину фамилию Петриченко. Но все это было в прошлом и сейчас его не трогало.

Усмехнувшись, Шаура одернул куртку, глубоко вдохнул родной воздух, в котором уже чувствовалась прохлада, и пружинистым шагом направился к родному подъезду. У самых дверей он коротко обернулся, проверяясь по старой, въевшейся в кровь привычке. Сейчас это не имело смысла. Здесь никто не мог интересоваться обычным военным, никому он не был нужен.

И действительно, ничего подозрительного майор не заметил. Только милицейская машина с лениво мигающим маячком неторопливо въехала под арку. Бросив наполовину искуренную сигарету себе под ноги, майор придавил ее квадратным носком осеннего ботинка и зашел в подъезд.

Однокомнатная квартирка встретила хозяина тишиной и почти материально ощутимым запустением. Константин, не разуваясь, прошел на кухню и первым делом распахнул холодильник. Он был практически пуст. Зачерствевший в камень кусочек сыра, трехлитровый баллон с остатками солений да наполовину опустошенная бутылка водки «Пшеничная» — универсальное средство от простуды, стрессов и усталости. Майор что-то проворчал себе под нос, секунду поколебался. Но, в конце концов, он находился дома, во внеслужебное время и мог себе позволить немного расслабиться… Он налил полстакана водки, извлек из заплесневевшего рассола огурец.

«Полковник спецназа с холодным лицом налил полстакана и выпил», — вспомнил он свою любимую песню, которая как раз подходила к случаю, и повторил поступок героя. Потом допил остаток и закусил огурцом.

«Полковник спецназа был лучшим бойцом в команде с названием „Вымпел“…»

Шаура не считал себя лучшим, но четыре боевых ордена и три медали наглядно характеризовали его службу.

Теперь надо позвонить Маринке да пригласить ее в гости… Или напроситься к ней, чтобы поужинать? Но есть почему-то не хотелось…

Константин подошел к телефону. Красная лампочка сообщений загадочно мигала, а голубоватый дисплей сообщал о том, что за все время отсутствия ему звонили только один раз. Иными словами, он никому не был нужен. Практически никому. Кроме Маринки. Звонила, несомненно, она… Он сел в кресло и включил прослушивание.

«Костя, это я, — действительно послышался голос Марины. Только он был напряженным и чужим. И говорил вовсе не то, чего он ожидал. — Ты опять уехал. И опять без предупреждения. Я опять должна ждать, неизвестно чего и неизвестно сколько. Но всему есть предел, я больше не могу. Извини. Больше не звони. Давай покончим с этим сразу!»

Майор прослушал сообщение еще раз. Потом еще. Потом посмотрел дату. Звонок поступил давно: через три дня после начала командировки. Оправдываться поздно. Да и потом, она права. Сколько можно…

Он заглянул в бутылку, но там уже ничего не было. Может, выйти в киоск и добавить?

Внезапно в дверь позвонили.

Маринка! Шаура вскочил. Даже опытные и сильные люди склонны принимать желаемое за действительное. Особенно когда им плохо…

Он распахнул дверь. За ней стояли три милиционера. Коренастый сержант в черной куртке из кожзаменителя направил на него автомат.

— Без глупостей! Руки за голову!

Оружие он держал правильно: снизу вверх, прижимая к бедру, так его трудней выбить. Предохранитель сдвинут и лицо у сержанта довольно решительное.

— Что случилось? — удивленно спросил Константин. — Вы ошиблись адресом!

— Разберемся, — сказал старший лейтенант. — Я ваш участковый. Попрошу документы. Но очень тихо, спокойно, руки держите на виду. Оружие есть?

— Откуда?

Вопреки глупым фильмам, никакого особого удостоверения, вызывающего трепет у окружающих, у Шауры не было. Потому что там, где работает спецназ, документы не требуются, там аргументами является оружие и взрывчатка.

Константин осторожно потянулся к висящей у входа куртке и достал военный билет.

— Десантник? — Участковый и его спутники обменялись многозначительными взглядами. — Все совпадает!

— Что там у вас может совпадать? — раздраженно спросил Константин.

В военном билете написано, что майор Шаура проходит службу в воинской части 78056. Такая часть действительно существует, это парашютно-десантный полк, и в списках наличествует фамилия майора Шауры. Что с чем может совпадать у заявившихся к нему милиционеров, совершенно непонятно!

— Боевые навыки, вот что! — сказал сержант. — Просто так, голой рукой человека не убьешь. Особенно с одного удара! Поэтому лучше не дергайся, стрелять буду!

— Вы что, с ума сошли? Кого я убил? — Удивление майора было не наигранным. Хотя только в последней командировке он лично уничтожил пятерых противников, это не считалось убийством, за это давали ордена и медали.

— Парнишку в парке, — хмуро произнес участковый. — Молоденький совсем, лет семнадцать всего-то.

Он наклонился и втянул носом воздух.

— Точно, пьяный!

— Да я… Да они же… Да ведь…

Шаура махнул рукой.

— Проедем с нами. Вызовем представителя комендатуры, военного следователя, пусть разбираются, — строго сказал участковый.

— Ну что ж, поедем, — тяжело вздохнул Шаура. Таких возвращений из командировки у него еще не было.


Москва

— Вы нарушили прямой приказ руководства, майор, — жестко отчеканил начальник оперативно-боевого Управления ФСБ генерал Передреев. — В результате два заложника погибли, два ранены….

— Первая заложница убита еще до моего вмешательства, — Алексей открыто взглянул в лицо начальника.

Это была большая дерзость. В его положении нужно стоять потупившись, признавать свою вину и каяться. Дело-то плохо, недаром начальник отдела кадров сидит за приставным столиком и рисует что-то в блокноте. Недаром непосредственный шеф, командир «АДа» полковник Виноградов сидит напротив кадровика, цепко сжав большие руки в замок. Поступит команда — и вмиг оформят увольнение…

— К тому же, если бы я выполнил приказ, жертв было бы больше! — упрямо гнул свою линию Мальцев. — Террористы начали бы расстрел заложников и беспрепятственно довели его до конца!

— Отставить пререкания, майор! — рявкнул Передреев. Одну из девушек ранили лично вы! К счастью, ранение легкое, но сам факт! Если бы вы выполнили приказ и остановились, этого бы не произошло. Да и у бандитов не было бы повода стрелять в заложников!

Генерал с силой рубанул воздух раскрытой ладонью. Он искренне негодовал, и тому были свои причины. «АД» влез в милицейскую операцию. Если бы все прошло гладко, сейчас бы ведомства делили лавры, и каждый начальник вертел на кителе дырочку для ордена. Если бы операция прошла с осложнениями, но руководила ею служба безопасности, то в своем хозяйстве разобраться проще: тоже сумели бы отчитаться, объяснить потери объективными причинами, показать важность успехов. Но сейчас ГУВД списывает все недостатки на «смежников», а лавры приписывает себе, и противостоять этому очень трудно. Надо искать козла отпущения. И боец, не выполнивший приказа, очень подходит на такую роль.

— Здесь рассуждать обо всем очень легко. На месте было потруднее. Меня тоже могли убить…

Он не собирался произносить эту фразу. Слова вырвались непроизвольно. Мальцев поспешно прикусил язык, но было уже поздно. Впрочем, когда за спиной двадцать две боевые операции, чувство осторожности пропадает. Даже по отношению к собственному начальству.

— Что?! — Генерал побагровел. — Что вы этим хотите сказать? Что вы герой, а я кабинетная крыса?

Майор уперся взглядом черных, как уголь, глаз в лицо генерала. Кожа еще туже обтянула широкие скулы, глаза сузились в жестком прищуре, даже острый нос, казалось, заострился еще больше. Заиграли желваки. Казалось, что он именно это и скажет. Тем более что Передреев действительно был «паркетным» генералом. Но боец сдержался, хотя его уже начинала накрывать волна черной и беспощадной ярости.

— Я этого не говорил. А сказал только то, что сказал!

Кадровик еще ниже склонился к блокноту. Даже очевидцем такой дерзости он быть не хотел. Но полковник Виноградов неожиданно поднял голову.

— Разрешите, товарищ генерал? — напористо спросил он. Он тоже участвовал в боевых операциях и вел себя соответственно. — Майор Мальцев — боевой офицер, у него двадцать две операции: захваты особо опасных преступников, освобождение заложников, пресечение террористических актов! Он просто переутомился! Постоянные нервные стрессы, психические нагрузки, принятие ответственных решений в экстремальных ситуациях…

Передреев поднял пухлую растопыренную ладошку, поросшую с тыльной стороны густыми волосами.

— Достаточно, полковник! Нам здесь адвокаты не нужны…

— А кто вам нужен?! Бессловесный робот без сердца и души?! Животное?! Раб?! — вдруг заорал Мальцев, бросаясь к начальственному столу, так что Передреев испуганно откинулся на спинку кресла. — Так я не такой, я вам не подхожу! И могу написать рапорт прямо сейчас!

Когда-то у Мальцева была контузия, и сейчас его перекрыло. Он продолжал орать, пока Виноградов не вывел его из кабинета.


Тиходонск

Тиходонск традиционно считался воровским городом. Сильная воровская община с давними и устойчивыми традициями составляла костяк преступного мира Тиходонска. Известная блатная песня «На Богатяновской открылася пивная» подтверждала, что эти традиции корнями уходили во времена НЭПа, а может, и еще глубже.

Правда, одесситы оспаривали исключительную роль Тиходонска на криминальном небосводе страны и знаменитую песню пели по-другому: «На Дерибасовской открылася пивная», повышая тем самым авторитет родного края. Как бы там ни было, поговорка «Тиходонск-папа, Одесса-мама» приобрела широкую известность, хотя смысл ее мало кто понимал. Пенсионер уголовного розыска Виль Аксель, раскрывший уже после выхода на пенсию больше тридцати убийств, истолковал это так: по убеждениям местных блатных, Тиходонск делает с Одессой то, что папа делает с мамой, а потому его преимущество является очевидным.

Когда начались беспредельные времена, и жадные беспощадные молодцы без роду и племени, накачав мышцы, вышли на улицы безвластной России, старая гвардия пыталась призвать их к порядку. Но в войнах между ворами и «спортсменами» последние не уступили: сказались спортивное прошлое, связи с сильными мира сего, формально чистая репутация, хорошая вооруженность.

В конце концов, между «старыми» — ворами и «новыми» — «спортсменами», «рэкетирами», или, как они сами себя без ложного стеснения называли, «бандитами», был достигнут компромисс. Они стали жить бок о бок, более или менее мирно сосуществуя между собой. В Тиходонске это сосуществование носило более мирный характер, причем вначале воры играли руководящую и направляющую роль, но постепенно стали ее утрачивать.

Бандиты крепли, приобретали авторитет, они придумали свои «понятия», которые были более гибки и удобны, чем традиционные воровские «законы». Разумеется, авторитет их строился не так, как это было принято у старых «законников», годами доказывавших свою приверженность воровской идее. Многие из «новых» не топтали зону, не имели за спиной ни одной ходки и откровенно плевать хотели на воровские «прогоны» и «постановки». Они не были связаны воровской конспирацией и страхом перед властью, наоборот, они действовали открыто, а с представителями власти заводили дружбу и даже вступали в родство, женя и крестя детей, обзаводясь общим бизнесом, совместно проводя отпуск.

Со временем многое поменялось. Теперь больший авторитет получали те, у кого имелась реальная сила: большее количество «быков», денег и связей с чиновниками и руководителями различных государственных структур. У бывшего мастера по карате Василия Буланова все это было. И мало кто помнил, как произошло его возвышение.

Вася Буланов, вопреки расхожим стереотипам, в школе не был двоечником и хулиганом. Обычный мальчик из обычной семьи: папа и мама железнодорожники, ведомственный дом, белье во дворе, грязный футбольный мяч, ругань соседок — так, ничего особенного… Глаза у него с детства были «завидущими»: все хорошее и красивое хотел утащить к себе в комнату. В первом классе украл у Петьки Спицына понравившийся карандаш с резинкой, но на него никто не подумал, потом несколько раз лазал по карманам в раздевалке, за что получил поджопник от старшеклассника. Решил накачать силу, пошел в только открывшуюся секцию карате к увлеченному японской культурой дяде Семе, внушавшему, что карате — это философия добра и образ жизни, но он все эти глупости пропускал мимо ушей, впитывая секреты ударов, атак и уязвимых точек противника… На соревнованиях работал жестко и безжалостно, быстро продвинулся по квалификационной лестнице, параллельно заработав авторитет на улице.

На заре девяностых Буланов с Фокиным, Волкодавом и еще несколькими приятелями стали выбивать деньги из начавших богатеть кооператоров. А поскольку такое очевидное для специалистов развитие событий никем в государстве не предусматривалось, и противодействие ему не планировалось, они преуспели в новом деле, превратившись в одну из первых на Дону оргпреступных группировок. Такое происходило по всей стране: благодаря недальновидности, непрофессионализму и лености ответственных должностных лиц, в России зародилась на новом уровне и приобрела невиданный ранее размах организованная преступность.

Группировка богатела и набирала силу. Амбиций и претензий у Буланова хватало с избытком. Он лихо подмял под себя водочный и консервный заводы, гостиницу, крупный супермаркет. Как раз в этот период он женился на сестре заместителя городского главы и стал вхож в круги руководителей, где умело заводил знакомства и не менее умело переводил их в дружбу, точнее, в ее современный суррогат. Охота, баня, дорогое ружье в подарок, выстроенная в знак доброго отношения дача — методы установления такой «дружбы» в новейшей истории хорошо известны.

За подлинную или вымышленную схожесть с профилем на игральной карте Василий получил звучное прозвище Козырь. И даже выколол на груди бубнового туза, как символ фарта и удачи. И действительно Буланову подфартило. Он незаметно вышел на первый план в криминальной городской жизни. Шакал, Винт, Киркос и другие бригадиры начали с уважением смотреть в его сторону или, по крайней мере, серьезно принимать его в расчет. Гром, Леха Ржавый и Фанат Козыря не признавали. Каждый из них претендовал на место пахана и мечтал играть в Тиходонске роль первой скрипки. Вскоре Грома кто-то застрелил, а Ржавый умер от передозировки героина. Фанат неожиданно изменил взгляды и влился со своей бригадой в группировку Козыря. Шакал и Винт вскоре тоже пошли под его «крышу».

К новому тысячелетию получилось так, что набравшая вес и силу группировка Буланова оказалась самой мощной и перспективной. Многие конкуренты по инерции продолжали рыпаться, качать права, но пара прогремевших взрывов и несколько точно посланных заезжими киллерами пуль в головы наиболее строптивых убедили противников Козыря в том, что он имеет полное право на лидерство. Молодежь тянулась к нему, захватывались все новые территории и зоны влияния. Даже Киркос полностью подчинился Козырю, после чего конкурентов у него не стало. Он превратился в некоронованного короля криминального мира Тиходонска.

Славянского криминального мира.

Кавказцы держались независимо и самостоятельно. Они клялись в вечной дружбе славянским братьям, но кашу варили по-своему. Наиболее значимой и колоритной фигурой среди них являлся Аслан Муаедов. Очень осторожный и по-кавказски дипломатичный, он умел поддерживать отношения и с друзьями, и с конкурентами.

Мулла нарисовался в Тиходонске недавно. Чуть более двух лет назад. Может, два с половиной. Он рэкетировал земляков на тиходонских рынках, продавал им наркоту и в дела местных старался не вмешиваться. Но появление Даргинца грозило нарушить неустойчивое равновесие. Тот числился вором в законе, хотя поговаривали, что это звание он купил. В принципе, по нынешним меркам это мало что меняло. Но проблема возникла, и ее следовало решить.

После пышных, как и положено, похорон Штурмана, Козырь позвал Даргинца на переговоры.

Стрелку забили на набережной, почти в центре города. Такое место Буланов выбрал умышленно, чтобы успокоить Даргинца и его людей, усыпить их бдительность. Если ожидается стрельба, встречу назначают где-нибудь за городом, а если в людном месте, значит, будут обычные терки.

Когда к месту встречи подкатили «бээмвэшка» Даргинца и джип сопровождения, Козырь вальяжно выбрался из своего белоснежного «Мерседеса» в сопровождении одного Волкодава. У тиходонских, вообще, была всего одна машина, в тонированном салоне которой остались два совершенно отмороженных «быка» с автоматами на изготовку.

Руки Буланов держал на виду, длинный, до пят, плащ был расстегнут, чтобы показать всем, что под ним нет оружия. Резких движений авторитет избегал, забинтованное плечо отдавалось на каждое движение резкой болью. Кавказцы знали, что Козырь ранен, кроме того, булановцы распространили слухи, что Волкодав тоже ранен. Левая рука начальника охраны висела на бинтовой повязке, отвлекая внимание, правая держалась за край куртки в десяти сантиметрах от заткнутого за пояс «ТТ», готового мгновенно прыгнуть в широкую узловатую кисть Волкодава.

Четверо кавказцев в джипе буквально пожирали Козыря и его спутника черными, как антрацит, глазами. Вся обстановка и численное преимущество расслабляли и успокаивали, но они были готовы к любому обороту событий.

— Сидите в машине, — приказал Наргаев своим «теням» и, открыв дверцу «БМВ», двинулся к стоящему у своего «мерса» Буланову. Тот из вежливости сделал вид, что идет навстречу, но поморщился и взялся за плечо. В результате, встреча произошла почти рядом с белым «Мерседесом».

— Здравствуй, Козырь, — сказал Наргаев, хотя раньше они лично не встречались. — Слышал, что у тебя были проблемы? Помощь не нужна?

От него удушливо пахло дорогим одеколоном, Василий презрительно поморщился:

— Были небольшие проблемы, мы их порешали. За помощь спасибо. Только нам лучше не создавать новых проблем.

— Никто и не создает их, — Даргинец пожал плечами.

Он старался держаться независимо, но Буланов безошибочно определил, что пиковый вор нервничает, несмотря на численное превосходство. Правда, оно ничего не стоит: «Мицубиси-Паджеро» с его телохранителями находится под прицелом гранатомета «Муха». Емельян умеет обращаться с этим оружием, а сейчас он притаился в расположенном на противоположной стороне улицы крытом фургоне с невинной надписью «Хлеб» на боку. Правда, Наргаев об этом не догадывается, а нервничает потому, что находится на чужой земле. И потому, что неправ.

— Разве? — усмехнулся Буланов, окидывая взглядом собеседника с головы до ног. — Что же ты так некрасиво поступаешь? Приехал в мой город…

Козырь намеренно сделал ударение на слове «мой».

— А встречаешься с Муллой. С ним свои дела обговариваешь. А ведь если решил на моей земле бизнес вести, то со мной надо условия обговаривать. И главное из них — как прибыль делить!

Даргинец приободрился. Нормальный разговор, делиться действительно надо, особенно на первых порах.

— Какие вопросы, брат! — широко улыбнулся гость, обнажая белые хищные зубы. — Конечно, платить будем! Что я, не понимаю?

Козырь удовлетворенно кивнул:

— А почему Мулла не пришел? Вы ведь вместе работаете, это и его касается!

На самом деле, отсутствие Муллы не могло продлить ему жизнь: наблюдатели зафиксировали неявку, и специальные группы отправились к Муаедову на квартиру и в офис.

Даргинец недовольно поджал губы:

— Ты же его знаешь. Он всего боится. Своей тени боится. Я звал, а он не захотел. Но он тоже не против делиться…

Козырь улыбнулся.

— Это хорошо. Тогда другое дело. Значит, споров между нами нет.

— Какие споры, брат! — Даргинец тоже улыбнулся. На этот раз улыбка была более искренней. — Разве мы не договоримся?

Козырь посмотрел на часы и снова поморщился.

— Какой-то баклан ворвался к нам в баню, начал стрелять, — пожаловался он. — Мне в плечо засадил, Волкодаву, еще пару ребят ранил, а друга моего убил. Золотой был пацан!

— Слышал эту историю, брат, — печально кивнул Даргинец. Он расценил искренность Козыря, как еще один знак полного доверия. — Теперь я всегда на твоей стороне буду!

— Спасибо. Значит, так, давай соберемся в «Фобосе», у Муллы, часов в пять, и вместе все вопросы обговорим. Да заодно получше познакомимся.

— Золотые слова! Очень мудрые слова, Козырь!

Даргинец протянул руку, и Буланов крепко ее пожал.

— До встречи!

Они развернулись и направились в разные стороны. Успокоенный Даргинец шел к своей машине, а Козырь и Волкодав распахнули дверцы своей. Казалось, стрелка завершилась благополучно. Но это было обманчивое впечатление.

Задняя дверца хлебного фургона распахнулась, и из темноты вылетела граната, оставляющая за собой огненный след, как комета. Из белого «Мерседеса» выскочили автоматчики.

Они открыли шквальный огонь из двух стволов. В тот же миг граната ударила в «Мицубиси-Паджеро», раздался взрыв, огненный шар, раздувшись, разорвал внедорожник изнутри. Вылетело вперед растрескавшееся лобовое стекло, в сторону полетела оторванная дверца, кусками и ошметками разбросало в разные стороны обугленные человеческие тела.

Автоматные очереди вмиг скосили Даргинца, потом свинцовые струи сосредоточились на «БМВ». Мощные пули пробивали тонкий металл, прошивали салон насквозь, вырывая большие куски с противоположной стороны. Один автоматчик подбежал к телу Даргинца и выпустил контрольную очередь, второй приблизился к «БМВ» и зачистил салон. Через минуту белый «Мерседес» помчался по набережной и скрылся из виду. Хлебный фургон остался стоять на месте, дымились изуродованные «БМВ» и остов «Мицубиси-Паджеро».

Наступила оглушительная тишина.


Москва

В зале игровых автоматов «Альбатрос» было на удивление мало посетителей. Караваев с двумя телохранителями прибыл сюда с внезапной проверкой. Он шел впереди, не привлекая к себе внимания, как Гарун-аль-Рашид, вышедший с инспекцией в ночной Багдад. Скромный настройщик автоматов, он же руководитель организованного преступного сообщества по прозвищу Дядя, любил такие экспромты, которые позволяли оценить работу местной администрации.

Внезапно послышался шум.

Изрядно подвыпивший детина двухметрового роста в синем адидасовском костюме и с красной широкой мордой со всего маху ударил кулачищем по гладкому корпусу игрового автомата.

— Сука!

Он замахнулся еще раз, но кто-то решительно перехватил его сзади за запястье. Буян резко повернул голову.

— Чего? — Из распахнутой пасти в лицо Караваеву пахнуло концентрированной смесью алкоголя и табака. Приблатненная шелупень, проживающая поблизости. Чувствует себя хозяином.

— Да того! По голове себя постучи! Знаешь, сколько эта машина стоит? — Голос у Виктора Караваева, как обычно, звучал тихо и с едва заметным присвистом. Знакомые и партнеры Дяди старательно прислушивались, чтобы не пропустить ни одного слова. Однако дебошир ни Дядю, ни его манер не знал, а потому расценил слабость голоса как слабость характера.

Действительно, бригадир регулировщиков внешне не производил серьезного впечатления. Невысокого роста и среднего телосложения, Виктор выглядел человеком не представляющим физической опасности. Но если кто-то встречался с ним глазами, то отводил взгляд уже через пару-тройку секунд. В серых тусклых зрачках таилась какая-то сатанинская сила. Да и жесткие, словно высеченные из гранита, черты лица внушали уважение. Острый, как у хорька, нос, узкие скулы, сомкнутые в узкую, как опасная бритва, линию губы. Это были черты не обычного работяги, а человека, привыкшего «рулить», причем преимущественно против ветра.

Когда парень в адидасовском костюме рассмотрел Караваева, он хотя и не узнал известного в криминальных кругах авторитета по прозвищу Дядя, но несколько сбавил тон.

— А ты кто такой, мужик? — Он отвел глаза в сторону, но компенсировал это грубыми интонациями в голосе.

— Мужики в колхозе, землю пашут, — спокойно пояснил Караваев, внимательно рассматривая разбушевавшегося игрока. — А я настройщик автоматов. Каждый, между прочим, десять штук баксов стоит.

Но детина завелся пуще прежнего:

— Так это твоя работа! Вы тут совсем оборзели! Так настроили эту хренотень, что вообще ничего выиграть нельзя! При двенадцати туз выскакивает, при пятнадцати — десятка. Внаглую! Или мне сюда братву подогнать?!

Караваев смерил его презрительным взглядом:

— Какую такую «братву»? Ты чего понты колотишь? Назови хоть одно имя?

Дебошир вконец смешался. По реакции незнакомца он понял, что сболтнул лишнее, к тому же не простому человеку. Это серьезная провинность. Могут язык отрезать!

Караваев поднял руку, и внимательно наблюдающие за происходящим широкоплечие парни в темных двубортных костюмах мигом оказались рядом.

— Вышвырните это чмо отсюда и объясните, чтобы никогда не входил, — все так же тихо и без эмоций произнес Виктор. — А местным хмырям скажите, что мы не будем каждый раз выполнять за них работу.

Охранники мгновенно схватили дебошира под руки, он напрягся, вырываясь, но от удара в живот согнулся и был выволочен на улицу. Еще несколько коротких, но мощных ударов — и обмякшее тело растянулось рядом с мусорной урной.

А к Караваеву уже мелко семенил круглый, как колобок, администратор зала.

— Виктор Степанович, — от быстрого передвижения Колобок задохнулся. — Пройдемте ко мне. Может, чай, кофе, виски?

— Я не за чаями сюда приехал! — процедил Дядя. — Запиши себе штраф две сотни баксов. Да твоей охране пятьсот!

Караваев присел к электронной рулетке. Купюроприемник мгновенно втянул в себя тысячерублевую купюру. Палец нажал кнопки «красное», «зеро», «четное». Колесо Фортуны закрутилось, шарик с силой вылетел и понесся по большому кругу. Потом заскакал по пластмассовым перегородкам и провалился в черную ячейку с номером «21».

Караваев обернулся.

Колобок со скорбным выражением лица стоял сзади и, затаив дыхание, наблюдал за происходящим. Каждый может проиграть тысячу. Да и две, и три, и четыре… Но сейчас крайним должен был оказаться администратор зала.

Так и вышло.

— Люди недовольны, выигрышей нет, — констатировал Дядя. — «Альбатрос» становится убыточным. А вы здесь мышей не ловите, у вас на глазах долбят автоматы, а вам все по барабану!

— Извините, Виктор Степанович, вы же сами приказали перенастроить автоматы, — развел руками администратор. — А поток посетителей после этого действительно резко уменьшился. Завсегдатаи сразу определяют, что к чему, а от них и другие узнают…

— А вы здесь для чего поставлены? — строго спросил Караваев. — Это ваш участок, ваша ответственность, вы за все отвечаете!

Демагогия процветает не только в официальных структурах, но и в криминальной среде. Колобку нечего было возразить. Он понурил голову, всем своим видом выражая раскаяние. Начальство это любит.

Караваев встал, осмотрелся. Настроение у него не улучшилось. Толпа игроков не рвалась в полутемный зал, не толпилась вокруг автоматов, не совала крупные купюры в жадные щели купюроприемников. И он чувствовал себя бессильным. Можно устроить внезапную проверку, можно выгнать из зала пьяного дебошира, можно нагнать холоду на охрану, можно напугать администратора, но как поправить дела? Как вернуть былую рентабельность заведению?

В сопровождении своих телохранителей и почтительно изогнувшего шею Колобка он вышел на улицу. Здесь уже было темно, из своего холодного далека равнодушно светили звезды. Их не интересовала доходность «Альбатроса», будущее администратора, отряхивающийся возле урны верзила в перепачканном «Адидасе»… Их не интересовала земная жизнь. И вообще ничто не интересовало.

— Ну ты, чудило! — окликнул Дядя недавнего дебошира. Сейчас тот имел совершенно другой вид: смиренный и все понимающий. — Можешь идти играть! Только культурно, а то голову оторву!

Стоящие на крыльце местные охранники расступились, и верзила снова вошел в «Альбатрос». Как-никак, а еще один игрок… Но это не решало проблемы.

Вечером Дядя вызвал Григорьева:

— Ты зайди к этому, который цену набавляет. Ну, к председателю этой долбаной комиссии! Объясни культурно и вежливо, что мы сорок процентов не вытягиваем. И рады навстречу пойти, да не от нас зависит. Если хотят, пусть проверяют. Раньше двадцать пять процентов платили, ну, будем тридцать! Иначе сами по миру пойдем!

Григорьев криво улыбнулся:

— Да их это шибет? Раз назвали сорок, назад не отъедут! Скажут — ваши трудности! И напустят на нас всю эту свору: и ментов, и пожарных, и налоговиков!

Караваев пожал плечами:

— Будем с каждым конкретно говорить. От каждого откупаться. Все равно дешевле выйдет!

— Вряд ли, — в голосе Григорьева слышалось отчетливое сомнение. — С властью спорить, все равно что против ветра ссать… Они все равно своего добьются — не так, так эдак… Найдут, короче, козырную карту…

Дядя пожал плечами еще раз:

— Так чего нам — закрываться?! Ты где бабло рубишь: здесь или в комиссии?! Иди и объясняй этому мудиле! А там видно будет! У нас тоже кой-какая власть имеется: и депутаты прикормленные, и газетчики, и начальники ментовские… Начнут с нами воевать — вообще платить не станем! Грохнем этого умника, а все остальные сразу на жопу сядут!

Дядя разошелся не на шутку. Григорьев перестал спорить.

— Я что, я как ты… Сейчас и пойду… Но сомнения в его голосе не исчезли.

Глава 3

Ковка «Меча»


Париж

Военный аэродром в тридцати километрах от Парижа был окружен тройным кольцом солдат и вооруженных короткими автоматами полицейских. Таких мер безопасности не помнил даже командир военно-воздушной базы, который начинал службу рядовым двадцать пять лет назад.

Сегодня он был фактически отстранен от своих служебных обязанностей. Очень мягко, вежливо и уважительно, но вместе с тем категорично и непреклонно. Два высоких господина в штатской одежде и мягких шляпах, появившиеся здесь после звонка из штаба ВВС, предъявили удостоверения сотрудников контрразведки и предписание главнокомандующего вооруженными силами Французской Республики, передающего им на восемнадцать часов всю полноту власти. У них были мощные фигуры, каменные лица и решительные манеры.

У всех военнослужащих базы изъяли оружие, мобильные телефоны, отключили стационарные линии и выключили радиосвязь. Арсенал и стоянку боевых самолетов блокировали патрули неизвестных рейнджеров, которые выглядели весьма внушительно и одним своим видом исключали возможность каких-либо несанкционированных действий.

Вскоре на посадку один за другим стали заходить гражданские борта без опознавательных знаков. Вначале сели два небольших реактивных «Колибри», распространенных в Европе для частной аренды, потом российский «ЯК-60», который был заметно крупнее, и наконец на бетон взлетно-посадочной полосы, пригодной для приема и отправки дальних бомбардировщиков НАТО, тяжело плюхнулся «Боинг» с американским флагом на хвостовом оперении.

Из каждого лайнера выходил главный пассажир и еще два-три человека. Для ВИП-персон такой свиты было явно недостаточно! Неизвестных, но несомненно очень важных гостей размещали под специально разбитым походным тентом ближе к жилой зоне базы, где голая земля и холодный бетон вытеснялись цветочными клумбами, зелеными газонами и стройными голубыми елями, а официанты в белых смокингах и черных бабочках разносили коктейли и хорошие бутерброды.

Командир базы стоял на втором этаже своего коттеджа и наблюдал за происходящим в мощный бинокль. Лица прибывших на «Колибри» показались ему знакомыми. Один был похож на премьер-министра Великобритании, второй — на главу кабинета Испании. Когда по трапу сошел третий ВИП-гость, сомнения отпали: это был президент России! И уже без особого удивления командир узнал в пассажире «Боинга» президента Соединенных Штатов…

Как только четыре руководителя государств собрались вместе, их отвезли к транспортному вертолету, который сразу же набрал высоту и скрылся из глаз. Но режим безопасности и секретности на военно-воздушной базе ослаблен не был, благодаря чему сведения о саммите столь высокого уровня так и не просочились в прессу.

Вертолет сел на зеленой лужайке близ Версальской резиденции премьера Французской Республики. Хозяин с любезной улыбкой встречал гостей у трапа и лично проводил в круглый зал своего особняка.

Уже через десять минут главы пяти держав разместились за огромным круглым столом XVI века из полированного темного дуба. Вдоль стен стояли стальные доспехи с опущенными на перекрестья огромных мечей-спадонов рукавицами. На стенах — высоко, почти под потолком, поверх дубовых панелей, висели розетками — острия внутрь, рукояти наружу — коллекционные спадоны с прямыми и волнистыми клинками, а также более изящные шпаги и рапиры.

Хозяин резиденции взял первое слово. Он был предельно краток, лаконичен и подчеркнуто официален:

— Мы столкнулись с новой угрозой цивилизованному миру, угрозой терроризма. Современный терроризм приобрел совершенно новые черты: межгосударственный характер, сплоченность и организованность террористических организаций, снижение порога применения оружия массового уничтожения, ревизия доктрины Дженкинса…

Французский премьер оторвался от подготовленного экспертами текста и поверх узких очков с синеватым иридиевым напылением оглядел коллег:

— Напоминаю: суть доктрины Дженкинса состоит в том, что многие слышат об актах терроризма, хотя немногие становятся его жертвами…

Собравшиеся загодя получили текст доклада с комментариями своих экспертов, но, тем не менее, благодарно кивнули за столь доходчивое и своевременное пояснение.

— Немаловажным фактором нового терроризма являются его исламские корни…

Лица президентов и премьеров остались невозмутимыми, хотя последняя фраза явно шла вразрез с европейской политкорректностью. Впрочем, среди узкого круга равных себе можно позволить отход от обязательных догм.

Главы государств и правительств были одеты в строгие костюмы, что подчеркивало официальность тайной встречи. Необычность состояла и в том, что за спиной каждого стоял только один человек. В силу разносторонности личности, он мог успешно выполнять функции переводчика, телохранителя и референта.

— А фактором, затрудняющим противодействие этому злу, служит инерционность традиционного мышления, вошедшего в противоречие с реальностью! — продолжал французский премьер. — Есть границы, за которыми консерватизм утрачивает свои преимущества и играет роль ненужных, а может, даже вредных ограничений. Мы собрались здесь для того, чтобы принять принципиальные решения, позволяющие опережать преступников!

Испанский премьер недовольно пошевелился в старинном резном кресле.

— Не является ли это предложение началом ревизии основополагающей концепции прав человека?

— Сейчас мы должны думать о других ценностях: о сохранении идеалов мировой цивилизации, — сказал президент США, и в голосе его отчетливо слышалось недовольство. — Ужасающие террористические акты 11 сентября потрясли мир…

Собравшиеся скорбно закивали головами.

— А взрывы жилых домов в Москве и других наших городах не потрясли мир? — резко спросил президент России. — Сотни людей убиты коварно и подло в самом безопасном месте — в своих постелях!

— Да, это тоже ужасное преступление, — согласился британский премьер. Но как-то сдержанно, вроде как для приличия.

Испанец нервно дернул щекой и тут же прижал к ней ладонь.

— Заботясь о безопасности своего народа, мы были вынуждены согласиться на требования бомбистов…

— Стоит ступить на путь выполнения требований террористов, и мировая цивилизация погибнет! — продолжил американский президент. — Кстати, именно такой подход и продемонстрировала ваша страна, согласившись после взрывов в поездах, вывести военный контингент из Ирака! Это не что иное, как капитуляция! И приглашение террористов добиваться своих целей подобным путем в дальнейшем!

Президент России кивнул.

— Прекрасная идея защиты прав человека в современной европейской интерпретации превратилась в свою противоположность! Пора вносить коррективы, необходимость нашей встречи и столь острой постановки вопроса назрела уже давно! А примеры успешного международного сотрудничества в деле борьбы с преступностью у нас есть!

Про операцию «Факел» из присутствующих кроме него самого знал только президент США. Но остальные не стали задавать лишних вопросов. И возражать никто не стал. Все помнили про нашумевшие ликвидации наиболее одиозных фигур террористического подполья в России и за ее пределами. Человек, способный брать на себя такие решения, заслуживает уважения.

Британский премьер тоже поддержал коллег:

— Нельзя жить так, как мы жили раньше, и делать вид, что ничего не происходит! Мир содрогается под целенаправленными ударами терроризма, а наши народы обвиняют нас в некомпетентном бездействии. И их можно понять. Каждый новый широкомасштабный теракт вызывает панику среди населения. Я считаю, мы должны решить этот вопрос нестандартно. Именно так, как предложили наши эксперты, разрабатывающие проблему…

— Эксперты по антитеррору предложили адекватные жесткие действия против террористических диаспор, и всем вам о них известно, — подвел итог сказанному хозяин встречи.

— И в чем конкретно должны выражаться эти действия?

Премьер-министр Испании, облаченный в узкий строгий костюм, выгодно подчеркивающий его статную фигуру, почему-то обращался не напрямую к председательствующему за круглым столом, а переводил скользящий взор своих серо-стальных глаз с одного главы государства на другого, будто ожидал ответ от любого из них.

— На жестокость нужно отвечать еще большей жестокостью, — сурово отчеканил президент США. — На хитрость — еще более изощренной хитростью! На коварство — опережающим коварством! Для борьбы с терроризмом мы должны взять на вооружение те методы, которые террористы применяют к безоружным и ни в чем не повинным людям! Это будет логично, разумно и справедливо!

За столом повисла напряженная тишина. Впервые идеи, которые обсуждались бойцами спецподразделений и простыми гражданами многих стран мира, были озвучены публично на столь высоком уровне. И никто из присутствующих не собирался резко им противиться. Или даже противиться вообще. Этому поспособствовали сами террористы, взорвавшие прекраснодушный европейский менталитет ужасающими адскими машинами.

Председательствующий, наконец, нарушил затянувшуюся паузу, подняв несколько схваченных скрепкой листков, которые имелись у каждого из присутствующих.

— Итак, суть обсуждаемых предложений сводится к нескольким пунктам. Первый: создать специальную оперативно-боевую группу, состоящую из национальных дивизионов, за каждым из которых закрепляется определенный сектор мирового пространства. Курировать работу национальных дивизионов должны непосредственно аппараты президентов или правительств. Контроль за всей группой будем осуществлять мы все вместе на регулярных, скажем раз в полгода, совещаниях…

Пятеро важных мужчин в темных, для деловых встреч, костюмах внимательно изучали проект решения. Настолько необычного, что никто даже не пытался его обсуждать.

— Пункт второй, — продолжил французский премьер. — Лидеры наиболее опасных террористических организаций и активные исполнители террористических акций должны быть внесены в особый список и подвергнуты терминированию…

Хитроумный homo sapiens придумал много слов-камуфляжек, скрывающих неблаговидный смысл произносимого. Терминирование, ликвидация, стирание, сливание, спускание… Но всем присутствующим эти термины были известны. На серьезных лицах не отразилось никаких эмоций.

— Список подлежит утверждению нами, а впоследствии Советом Безопасности ООН. Проект его у вас имеется…

Английский премьер встрепенулся:

— Страны, которые не пострадали от широкомасштабных акций террора, вряд ли поддержат эту инициативу. Напротив, она вызовет активное противодействие! Должен сказать, что до взрывов в нашем метро сама идея адекватного ответа не могла обсуждаться ни мной, ни представителями нашего правительства! Да и сейчас эта идея не вызовет единодушной поддержки общества…

— Это действительно так, — кивнул президент США. — Те, кто не ощутил ужасающие последствия террора, не поддержат такого решения. А террористические и сочувствующие им режимы используют его как повод для политических спекуляций!

Председательствующий поднял руку:

— Что ж, на первом этапе мы можем ограничиться тем, что сами утвердим особый список. Он составлен нашими лучшими специалистами, которым можно полностью доверять. К тому же нам хорошо известны фигуранты этого списка. Более зловещих фигур современная история не знает! — И внимательно оглядев коллег, предложил: — Прошу голосовать!

Четыре руки поднялись одновременно. Испанский премьер чуть замешкался, но тоже поднял руку, обнажив накрахмаленный манжет и перламутровую запонку в тонкой золотой оправе.

В зале наступила тишина. Железные фигуры средневековых рыцарей опирались на свои некогда грозные мечи и узкими щелями полированных шлемов рассматривали пятерку глав государств, которые открыли новую страницу борьбы с мировым терроризмом. Руководители государств тоже понимали значимость принятого решения и молча осознавали, какие оно будет иметь последствия.

— Спасибо, господа! — слегка принужденно улыбнулся председательствующий. — Мы приняли поистине судьбоносное решение.

Главы государств поднялись, разминая ноги, прошлись по залу. Как обычно, по протоколу далее полагался фуршет. И как обычно, никто к нему не стремился: дома ждали дела, а недостатка в яствах и напитках нет даже на борту персонального самолета. Поэтому фуршет обычно носит формально-дипломатический характер.

Российский президент подошел к одному из рыцарей и осторожно высвободил огромный, почти в рост человека, двуручный меч. В Средние века им мог управляться далеко не всякий латник. Осмотревшись, чтобы никого не задеть, человек в строгом костюме ловко закрутил спадон над головой, как будто привык на поле боя опрокидывать шеренги неприятеля или ломать выставленные копья боевых фаланг.

Его коллеги, выстроившись полукругом на почтительном расстоянии, растерянно смотрели на необычное упражнение. Вряд ли кто-то смог бы его повторить.

— Мы забыли придумать название новому проекту, — будто скрывая за словами чувство некоторой ущербности, сказал американский президент. — Можно, правда, поручить это нашим экспертам…

— Зачем? — Гибкий жилистый человек поставил спадон на место и отряхнул ладони. — «Меч Немезиды», помоему, очень хорошее и емкое название.

Он произнес это по-немецки, потом повторил по-английски.

В ответ раздались аплодисменты. И непонятно было, чему они посвящены: удачному названию, лингвистическим способностям или физической форме и фехтовальной подготовке российского лидера.

— Прошу пройти в соседние апартаменты, господа, — пригласил хозяин, и двери в смежный зал сами собой открылись. Как и следовало ожидать, там был отлично сервированный стол, предлагающий гостям изыски французской кухни. Здесь были и устрицы с шампанским, и фуа-гра, и салаты с трюфелями, и голубь по-парижски…

А эксперт по борьбе с террором Роман Анатольевич — невысокий розовощекий человек с бородавкой на лице, в это время обедал в столовой Управления «Т», где тоже неплохо готовили, а главное недорого: овощной салат, борщ, котлета с рисом и кисель обходились всего в девяносто пять рублей. Вряд ли где-то в Москве, кроме, конечно, Госдумы, можно пообедать за такие деньги.

Через два часа гражданские самолеты один за другим взлетели с бетонки военного аэродрома. Внешнее оцепление сняли, со всех военных и гражданских служащих взяли подписки о неразглашении, после чего сотрудники контрразведки, не дожидаясь истечения восемнадцати часов, сложили с себя особые полномочия и вернули всю власть командиру базы. А к концу дня несколько истребителей провели плановые учебные полеты. Через месяц о странных событиях забыли.


Москва

— Женя, ты бы поговорил с Ленкой. Меня она не слушает, я жужжу как муха, а она отмахивается…

Полковник Анисимов поморщился. Татьяна любила ставить проблемы тогда, когда нормальные люди не настроены обдумывать их решение. Сейчас, например, она подавала на стол дымящуюся тарелку наваристого борща. Черный крупно порезанный хлеб, блюдечко с чесноком и солью уже ждали своего часа. И мысли Анисимова объединяли все это в одно целое, он сглатывал слюну и нетерпеливо сжимал в руке ложку. Но в прошлый раз она заговорила о ремонте в квартире, когда они легли в постель с обоюдным намерением заняться любовью!

Нарочно она выбирает такие моменты, что ли?! Или у нее нет другого выхода — ведь он редко бывает дома, вот Татьяна и пользуется тем моментом, который считает удобным…

Анисимов старался быть объективным. Он любил жену, любил дочку… К тому же по характеру он был невозмутимым и спокойным, как слон в зоопарке. Но бывали ситуации, когда он превращался во взбесившегося, несущегося в яростную атаку слона. К счастью, домашние его таким никогда не видели.

— А что у Ленки? — спросил глава семейства, заедая обжигающий чеснок не менее обжигающим борщом. В принципе, эта еда требовала как минимум ста пятидесяти граммов водки. Но Анисимов не пил.

— Друзья эти… То один, то другой… Приходит под утро, по каким-то ночным клубам шастает. Знаешь, чем это кончается?

— Да знаю, знаю… Чего ж ты ее отпускаешь?

Глава семьи отломил кусок духовитого хлеба, прикрыв глаза, понюхал…

Бандюков в переполненном накануне Нового года универмаге было пятеро, переговоры шли четыре часа, психолог попался хороший, и по некоторым признакам можно было судить, что они деморализованы. Снайпера несколько секунд держали на прицеле троих. Надо было их валить и идти на штурм. Шансы на успех в этом случае достаточно высоки. И Анисимов готов был отдать команду. Но штаб такого решения не поддерживал.

— Вы гарантируете, что никто не пострадает? — спрашивал по рации генерал-лейтенант Тимофеев.

Таких гарантий, естественно, никто никогда не даст. И Анисимов в том числе.

— Значит, продолжайте переговоры, и никаких авантюр!

В результате главарь стал стрелять в заложников,

Анисимов отдал приказ на штурм, все бандюки были убиты. И три посетителя универмага тоже… Кто крайний?

— Да разве она меня слушает? — Жена села напротив, подперла кулачком щеку. — Я говорю, что собака лает…

— Я же ее ухажеров проверял, — с набитым ртом сказал Анисимов. — Нормальные характеристики, не судимы, учатся…

Татьяна тоже отломила кусочек хлеба и отправила его в рот. Она вообще мало ела. А сейчас выглядела явно озабоченной.

— Больно их много, ухажеров-то… Сейчас у всех нормальные характеристики. И все учатся. А я у нее какой-то порошок нашла…

— Какой порошок?!

Татьяна развела руками:

— Не знаю. Белый какой-то. Я его в унитаз выбросила.

Анисимов доел борщ уже без аппетита.

— А как у тебя дела? — задала дежурный вопрос супруга. Дела мужа были для нее так же далеки и неизвестны, как процессы на другой стороне Луны.

Хозяин дома пожал плечами. Лицо у него, как всегда, было невозмутимо.

— Да, в общем, нормально.

Служебное расследование закончилось неделю назад. Жертвы среди мирных граждан были признаны результатом тактически неграмотных действий полковника Анисимова. Если считать отстранение от должности нормальным ходом служебной деятельности, то он сказал жене правду.

Лена вернулась домой раньше обычного, одиннадцати еще не было. Заглянула в гостиную, где родители в напряженном молчании смотрели телевизор.

— О, папахен, и ты дома! Что-то в лесу сдохло…

И сразу проскользнула в свою комнату, даже не подошла чмокнуть в щеку. Татьяна выразительно посмотрела на супруга. Тот вздохнул, поднялся с дивана. Да, все правильно — от главы семейства вправе ждать решительных действий.

Он постучал в плотно прикрытую дверь, подождал, прислушиваясь к приглушенным звукам музыки. Потом вошел.

Лена переоделась в старый спортивный костюм, который еще весной собиралась выбрасывать из-за того, что он ей стал тесен. Сейчас костюм сидел на ней — не сидел даже, скорее висел, — свободно, как год-два назад, когда она только готовилась к поступлению в институт, день-деньской сидела за учебниками и вдобавок занималась с репетиторами. Но и тогда она выглядела гораздо лучше, чем сейчас. Полковника больно кольнуло в сердце — то ли жалость, то ли тревога.

— Устала? — сказал он, присаживаясь на неразобранный диван.

— Ничего, нормально.

— Мать беспокоится за тебя.

— Делать ей нечего.

— Я тоже беспокоюсь.

— И тебе нечего делать. Чего это вы такие беспокойные стали? Я тебя месяцами не видела и то не беспокоилась…

Вот и все. Анисимов не знал, что говорить дальше. Он боялся, что опять совершит «тактически неграмотные действия», из-за которых пострадают люди, в данном случае — родная, горячо любимая дочь.

Он взял с ее стола какой-то учебник, уставился на обложку, подбирая в уме правильные, мудрые слова. Постепенно до него дошло, что он держит в руках вовсе не учебник, а какую-то книжку на английском языке, изрядно потрепанную. Из названия ему удалось разобрать только слово Chemical — химический.

— Ты что, английским увлекаешься? — удивился он. — Или химией?

— Это не я, — сказала Лена, отбирая у него книгу. — Это Дима, он… Короче, забыл у меня в сумке.

— А кто такой Дима? Английский химик, что ли?.. — Полковник дружелюбно улыбнулся. — Или химический англичанин?

Шутка Лене явно не понравилась.

— Он учится на химфаке, — сказала она сухо.

— А как же Петя?

— Какой еще Петя?

— Ну ладно, не Петя. Витя. Гриша. Саша… Мать говорит, у тебя пол-университета в дружках отметилось. А теперь вот еще какой-то Дима с химфака… Как его фамилия?

— Кравцов. Дмитрий Алексеевич Кравцов, год рождения 1980-й, русский, семейное положение — холост. Проверяй на здоровье, копайся в его прошлом!.. — Она шмыгнула носом. — Мы с ним уже два месяца вместе. У меня больше никого нет, если хочешь знать. И никто мне больше не нужен…

— И эти два месяца тебя почти не бывает дома.

— У тебя учусь.

— Я работаю, Лена, — сдержанно сказал Анисимов. — Не на танцах гуляю. Ты же знаешь, у меня серьезная служба…

Он осекся. Что теперь осталось от его службы?

— Танцы, манцы, прижиманцы!.. — Дочь нервно рассмеялась, подняв глаза к потолку. — Я же не в восьмом классе!

— А что? — нахмурился полковник. — Танцы уже в прошлом? У вас теперь более серьезные занятия? Какие? Секс? Наркотики?

— Ну, начинается…

— Мать сказала, что нашла у тебя в кармане какой-то порошок. Что это было?

— Не знаю. Сахарная пудра с печенья просыпалась. Вы с матерью спите и видите, что я беременная наркоманка… какая-нибудь тупая грязная шлюха! Достали вы меня, слышишь? Достали!

На этот раз Анисимов не сдержался и влепил ей пощечину. Словно черт дернул, влепил и тут же пожалел — зачем?.. Но Ленка изумила его. Она даже в лице не поменялась, словно только и ждала этого с первой минуты. Хмыкнула, уселась на стул, отвернулась к окну и, включив настольную лампу, стала читать.

Анисимов постоял посреди комнаты, постоял, потом вышел. Тактически неграмотные действия, вертелось у него в голове. Вот оно как.


Москва

Лисицин опрокинул в себя сотку «Русского стандарта» и лихо хлопнул стопку о мрамор барной стойки — будто печать поставил. Стекло лопнуло, и он смахнул его на покрытый ковролином пол. Шумно выдохнул и жадно поднес к губам высокий стакан с пивом. Его кадык ритмично двигался вверх-вниз, густая пена сползала на верхнюю губу и щеки. Сам Пит не обращал на это внимания, а сидевший рядом Соболь широко улыбался, обнажая неровные зубы.

— Чего лыбишься? — Пит опустошил пол-литровую емкость, пальцами смахнул пену с лица и взял с тарелки бутерброд с балыком. — Нам бы такую жратву, когда мы на Севере срока разматывали! Эти, нынешние, параши не нюхавшие, на все готовенькое пришли! На нашем горбу в рай въехали. Так, Вовчик?

Последний вопрос он задал рыжему бармену, спешно готовившему еще несколько бутербродов. Тот принужденно улыбнулся и кивнул. В глаза страшному посетителю он старался не смотреть, и Питу это нравилось.

— Что, брателла, — он похлопал Соболя по плечу. — Давай пей и пошли. Фитиль ждать не любит. Да и нам без понту опаздывать. Надо поддерживать свое реноме. Слыхал словечко такое иностранное?

— Не, не слыхал, — Соболев подхватил с блюдца лимонную дольку и тоже опрокинул в себя стопарь. Зажевал цитрус вместе с кожурой, сунул в пасть бутерброд с копченой колбасой и мгновенно перемолол.

— Вот то-то! — нравоучительно улыбнулся Пит. — Учись, пока я жив!

В пиджаке у Лисицина затренькал мобильный телефон. Вор спрыгнул с высокого табурета и, выудив аппарат из кармана, отвернулся.

— Да. Ну наконец-то! Где вы пропадали, раздолбай? — с ходу накинулся он на невидимого собеседника. Бармен Вова поспешно удалился, чтобы не услышать лишнего, а Соболь понял, что Пит разговаривает с Бритым. Тот должен был разобраться с группировкой Гули, внаглую залезшей на привокзальную площадь.

— Ладушки, Что там у вас? Что?.. А Гуля? Какие вокзальные, дебил? Чего ты несешь? С кем тереть?! Найдите Гулю и перетирайте все темы только с ним. А тех на хер посылайте. Всех! Давай, Бритый, шевелись, шевелись… Че ты как замершая курица? Давай… И я жду звонка. Все. Расход. — Закончив переговоры, Пит вновь развернулся лицом к Соболю. — Ну, придурки! — Он недобро прищурился. — Я им говорю, прищучьте Гулю, а они там с какими-то козлами хороводы водят. Ты допил уже?

— Допил.

— Ну, отрывай жопу-то. Поехали.

Лисицин, а вслед за ним и Соболев двинулись к выходу из бара с символичным названием «На троих». Когда-то это была рюмочная, где на полновесный советский рубль выдавали полстакана водки и заветренный бутерброд. Долговязый и наглый подросток, живущий поблизости, проводил здесь времени гораздо больше, чем в отчем доме. Возможно, именно старая убогая рюмочная и вывела Петю Лисицина на большую дорогу. Во всяком случае, теперь он предпочитал эту точку лучшим кабакам и барам Москвы. Возможно, тут играли свою роль ностальгические воспоминания юности, возможно, многолетняя привычка, возможно, то, что местная обслуга хорошо знала Пита, а потому обслуживала всегда за счет заведения. Для далеко не бедного, но скупого Лисицы это тоже было немаловажно. «Дармовщинка — всего слаже», — любил говаривать он.

Вор и его пристяжь вышли из прокуренного помещения на свежий воздух и направились к приткнувшемуся прямо под знаком «стоянка запрещена» «Мерседесу». Пыж терпеливо дожидался их возвращения, сидя за рулем лимузина.

Пит привычно плюхнулся на заднее сиденье. Соболь с сигаретой в зубах расположился впереди. Хмель уже приятно окутывал его сознание, и недавний зэк блаженно откинулся на мягкую кожаную спинку. Сидя за колючей проволокой, он даже мечтать не мог о такой жизни.

— Давай в Малаховку, к Фитилю! — распорядился Лисицин. И неизвестно для кого пояснил: — Дядя Филя — вор правильный, нэпманский, таких не осталось. Когда-то он меня «короновал». А знаешь, что он сейчас делает?

— Все знают — общак держит, — сказал Пыж.

— Оно так, держит общее благо, со всей московской области держит, бабло ему мешками завозят… Только раз в месяц-другой выезжает дядя Филя в Москву, оставляет все свои машины, охрану, садится с молодым вором в автобус и «карманку» самолично лепит! Моечкой писанёт, гаманец выловит и на пол бросит, потом выходит и опять в свою тачку садится…

— А зачем он это делает? — спросил Пыж.

— Да затем, что вору положено воровать! Вот он пример и показывает да звание воровское поддерживает!

Соболь отрыгнул, в кожаном салоне завоняло пивом.

— Таких на зонах уже нету. Даже не слыхивали про них…

— Оно и плохо, — нравоучительно сказал Пит. — Оттого и порядка нету, и уважения. Рогомёты кожаные везде лезут, спортсмены недорезанные. Никто их на место не ставит, смирились, стерпелись… Вот мы давеча пример показали, так вся Москва гудит!

— А правда, что он человечину ел? — неожиданно спросил Пыж. — Болтают, что в побеге одного мужика схарчили… Не знаю, может, врут…

— Ел не ел, какая разница! — Пит сморщился от досады. Все, что он говорил, его пристяжь толковала не так, как бы ему хотелось. Вот и сейчас, вместо того чтобы оценить служение Фитиля чистой воровской идее (в которую сейчас уже почти никто и не верил, как и во все другие идеи, кроме великой идеи личного обогащения), эти олухи уцепились за старую байку, наверняка имеющую под собой реальную основу, но не имеющую никакого значения.

— Мало ли кто что ел! Сейчас он даже в рестораны не ходит, у него дома повар живет, он ему все готовит. Ди-е-ти-чес-кое, понял!

— А я слыхал, он сердечник, — осторожно сказал Пыж. — Вроде на таблетках живет, в любой момент может ласты склеить…

— Ну! — кивнул Лисица.

— Так вот я не пойму: чем ему диета поможет?

Пит неодобрительно покрутил головой:

— С вами, дураками, и я сердечником стану!

Он опустил голову на грудь и, похоже, задремал.

Пересекая сплошную разметку и выезжая на встречную полосу, «Мерседес» несся по Москве.

— Так что такое «реноме», Пит? — подал вдруг голос Соболев.

— Чего? — Тот поднял голову. — Какое, на хрен, реноме? Ты о чем, братан? Я тебе о чем толкую. Бритый нам с вокзальными все дело завалит. Эх! Мать твою! Надо было самим туда ехать. Но я тоже не семижильный. Привыкли, бля, все на моем горбу кататься.

Соболь замолчал. Настроение Лисицина менялось так быстро, что даже старый лагерный приятель часто не успевал следить за ходом его мыслей. Да это было и ни к чему. Слушай да делай, что говорят, — вот и вся премудрость.

Когда-то Малаховка горбатилась неказистыми деревянными домами госдач — эта прокурора СССР, эта заслуженного художника, эта — патриарха, эта — знаменитого писателя… Теперь все изменилось: стометровые капитальные заборы, будки охраны, глазки телекамер, крыши огромных особняков…

В одном из таких зданий и жил скромный инвалид второй группы Филипп Арсентьевич Фитилев, он же держатель общака Московской области, старый нэпманский вор по прозвищу Фитиль. Впрочем, его уже давно так не называли, особенно в глаза. Говорили обычно более уважительно и почтительно: дядя Филя.

Под хмурыми взглядами охранников, которые ни для кого не делали исключений, Пыж загнал «Мерседес» на специальную стоянку для служебных автомобилей и заглушил мотор. Лисицин поднял воротник своей кожаной демисезонной куртки.

— Ждите меня здесь, — распорядился он и выбрался из машины.

Огромного роста охранник провел вдоль его тела рамкой металлоискателя, а потом ощупал для верности руками.

Дядя Филя опасался покушений, и меры безопасности здесь были на высшем уровне.

— Проходи, — безразлично буркнул наконец страж, будто приехал не Пит, а какой-нибудь лох из малаховской шайки.

Фитиль сидел в просторном светлом кабинете на втором этаже дома. Обстановка не колола глаза богатством, ибо «закон» предписывает держателю общака жить скромно, чтобы не дать повода заподозрить себя в нечестности. Впрочем, границы скромности в последние годы размывались все сильнее, и сам особняк являлся тому наглядным подтверждением.

Пит, непривычно робко для себя самого, переступил порог кабинета. Те, кто знал Лисицина, ни за что не поверили бы, что он может вести себя как провинившийся школьник, вызванный к директору.

Хозяин сидел в кресле-качалке, зябко закутавшись в клетчатый плед. Морщинистое лицо Фитиля ничего не выражало, впрочем, как и обычно. Выцветшие глаза тоже были безмятежно спокойны. Это, однако, не являлось добрым знаком, потому что именно с таким видом дядя Филя приказал положить двух провинившихся жуликов под гусеницы бульдозера. И когда он смотрел на экзекуцию, выражение лица и глаз не изменилось.

Беспокойство Пита усилилось. Он подозревал, что вызвали его неспроста. Сейчас подозрения переросли в уверенность.

— Садись, Петруша, в ногах правды нет, — произнес глухим голосом Фитиль. Губы у него были синие, что выдавало сердечную недостаточность. — Хотя ее и нигде нет, правды-то. Ты, слышал, образованный стал, книжки мудреные читаешь. Ну, расскажи старику о новостях городских: как дела идут, какие непонятки случаются… А то ты бегаешь по Москве, как в жопу клюнутый, на занятость жалуешься… Чем так занят-то?

«Все знает! — подумал Пит. — Кто же меня закладывает?»

— Правду вам сказали, Арсентьевич. Действительно, продохнуть некогда. Вот опять с вокзальными у нас нелады. Гуля совсем оборзел. На нашу территорию залез, свои порядки устанавливает. Я ему конкретно…

И без того морщинистое лицо Фитиля наморщилось еще сильнее.

— Про твои дела с Гулей я уже слышал, — недовольно сказал он. — Так что мне теперь — идти вас мирить? Сами разберетесь. Нечего сейчас из пустого в порожнее переливать. Давай дальше.

— А что дальше? — Пит одернул серый, в едва видимую полоску пиджак. Костюм от Хьюго Босс он купил в фирменном бутике на Тверской за полторы тысячи долларов — уж больно понравился. Старик узнает — не одобрит.

— Бригада питерских залетала, стали по беспределу на наших коммерсов наезжать, стволами махать, мы все объяснили, обратно отправили… Да, еще в «Дубраве» наши с горяевскими помахались, с ментами стреляться стали… Так Клим всех отмазал. С Мисотичем опять непонятки… Но мы с ним тоже разобрались по-свойски, теперь все в елочку. Короче, нормально. Работаем.

Глаза Фитиля грозно сверкнули.

— А как в «Карат Плюс» сработали, чего молчишь?!

Пит отшатнулся назад, как от пощечины. Врать здесь нельзя, иначе можешь и не выйти своими ногами… Но откуда же вору стало про то известно? Кто-то заложил? Настучал? Но кто? Соболь? Это маловероятно. Они с Андреем практически не расставались со вчерашнего вечера. Да Соболь и не дотянется до Фитилева уха, ничего нашептать не сможет. Он только что с зоны откинулся, никого не знает. Нет у него выходов на дедушку… Толченый? Батон? А может, сам Дуксин, паскуда?

Но теперь уже деваться некуда. Придется колоться, рассказать все, как было. И проявить максимальную искренность, чтобы сгладить впечатление от вранья. А то… Как бы не приказал старикан перемолоть его на паровые котлетки для своей диеты… Сейчас, под пристальным взглядом дяди Фили, эта мысль не казалась ему невероятной.

— Так чего про такие мелочи рассказывать? — как можно безмятежней произнес он. — Беспредельщики на нашего коммерса наехали, нас в жопу послали, пушки вынули. А нам чего делать-то оставалось?

— Мелочи, говоришь? — Дядя Филя взял с тумбочки стеклянную колбочку, вытряхнул таблетку, сунул под язык. — Четыре трупа в центре Москвы — это тебе мелочи?!

— Да их уже зарыли, днем с огнем не сыскать…

— Легко ты трупы считаешь, очень легко… Если я про то прознал, то и другие прознают… Уже сейчас вся блатная Москва об этом базарит…

— Так чего нам было делать? — сдерживаясь, спросил Пит. — Я же говорю: беспредельщики, пушки достали!

Фитиль, складывая губы трубочкой, рассасывал таблетку:

— А для таких делов менты имеются! Надо было своего коммерса научить, чтобы сдал он их с потрохами, а там проплатить кому надо — и следаку, и прокурору, и судье, чтоб никаких случайностей не вышло… Глядишь, и получили бы они по червончику… И ты чистый, и трупов нету, и беспредельщиков прищучил… А выйдут они с зоны иль нет, это уж я решу!

Пит покривился:

— Я с цветными работать не привык! Западло это!

— Так привыкай, если сам спалиться не хочешь да нас всех попалить!

Дядя Филя погрозил пальцем, как дедушка грозит непослушному внуку.

— Ты газеты читаешь?! Народ бандитизмом возмущается, порядка требует! Это молодые от своей глупости ничего не боятся! Они думают, их никто под белы ручки в воронок не посадит да прикладом промеж лопаток не приласкает!

Он погрозил пальцем сильнее, но ненамного, потому что сил в запасе и не было.

— Нет, чувырлики, оно все в один момент измениться может! Завтра издадут указ — и нас всех на сто первый километр отправят! А то и куда подальше! А в доме этом детский сад устроят! Потому я против того, чтобы трупы в штабеля складывать! Неча пса дразнить, когда он спит в своей будке!

Пит, опустив голову, покаянно молчал. Вероятность того, о чем говорил старый вор, казалась ему ничтожной. Теоретически она, конечно, существовала, но вряд ли кто-то рискнет воплотить ее в практику.

Фитиль махнул рукой:

— Ладно, вижу, ты меня хорошо понял. Ты ведь не из этих, нынешних, параши не нюхавших… Учти, что я сказал. А теперь слушай меня в оба уха…

По острому взгляду Пит понял, что весь предыдущий «набой» был затеян ради главного. А главное прозвучит сейчас.

— Есть такая фирма «Удача» — слыхал небось? Казино, игровые автоматы, ну и все по этой теме… Может, и сам там играл, денежки кровные просаживал?

— Не-а! — Пит помотал головой. — Я этих глупостей не люблю. В картишки с корешками — другое дело…

— Короче, оборзели они там вконец! Не дают никому выиграть, лавэ в общак не отстёгивают, ни с кем делиться не хотят…

Пит насторожился. Игорным бизнесом занимаются серьезные люди, у них все схвачено, за все заплачено, пирог поделен…

— Там у них один старший для вида сидит, а другой на самом деле руль крутит. Выходить будешь — тебе на обоих бумаги дадут… — Дядя Филя усмехнулся и, явно подражая кому-то, добавил: — Досье называется, по-иностранному… Слыхал такое слово?

Лисица понял, что старый вор передразнивает его самого. Но откуда он все знает?! И задание дает не простое, тут вполне можно голову потерять…

— Так что мне надо делать-то? — Пит понимал, к чему идет дело, и все предстоящее ему здорово не нравилось.

Фитиль снова поднял палец, но на этот раз не погрозил, а указал Питу прямо в грудь.

— Да ничего особенного. Сходите с ребятами, поиграйте, убедитесь, что они честных людей обувают по беспределу… А потом поговори с их главным клоуном. Пусть, короче, продает свою лавочку! А кому и за сколько — мы подскажем!



За окнами заметно смеркалось, столица осветилась желтоватым светом уличных фонарей и белыми лучами ксеноновых фар. На улицах произошла смена декораций: спешащие домой к телевизорам и мягким удобным диванам владельцы «Жигулей», «Волг», семилетних «Опелей» и «Фордов», а также другого автомобильного лома, которых в современной России и за машины-то не считают, уже добрались до своих жилищ и радовались жизни в компании жен, соседей и «Клинского» пива.

Но дороги не опустели, потому что начиналась вторая, самая интересная часть пьесы под названием «Московская жизнь», в которой принимали участие в основном узколобые скоробогачи, продажные, а потому богатые политики, привыкшие к безнаказанности бандиты, их дети, жены и любовницы, то есть тот сброд, который на современном новоязе почему-то называется «элитой». Теперь в пределах Садового кольца медленно двигались в никогда не исчезающих пробках сияющие лаком символы жизненного успеха нового времени, причем традиционные «Мерседесы» и «Ауди» выглядели Золушками по сравнению с «Бентли», «Ягуарами» и «Порше». И хотя «Роллс-Ройсы», «Бугатти» и «Ламборджини» пока еще попадались не очень часто, этот разъезд уже здорово напоминал полуночный круг тщеславия вокруг знаменитого казино в Монте-Карло.

«Элитный» транспорт пробирался к модным ночным клубам, дорогим ресторанам, казино и прочим злачным местам, в которых по заоблачным ценам можно было удовлетворить основные человеческие потребности в еде, питье, азарте и сексе.

В этом автомобильном потоке терялись машины, которые были далеки от ночной жизни столицы, они двигались не в центр, а от него, и только наметанный глаз гаишников по номерам и антеннам определял в них спецтранспорт серьезных государственных структур.

Совещание было назначено на объекте «К», и посвященные лица по одному этому признаку понимали, что это означает.

К девяти часам шесть спецмашин въехали в зеленые ворота объекта «К», огороженного высоким бетонным забором и напоминающего обычную воинскую часть. Но, хотя объект действительно принадлежал Министерству обороны, об его истинном назначении знал очень узкий круг лиц.

Ровно в двадцать один ноль-ноль в приземистом сером здании, в небольшом, ярко освещенном зале на втором этаже началось секретное совещание. Вокруг овального стола разместились руководители тех ведомств, которые в последние годы стали называть «силовыми». Насколько точно это название выражает их суть — вопрос другой, просто оно отражает важность и значимость силы, которая в третьем тысячелетии стала играть такую же определяющую роль, как во времена палеолита или в Средние века.

Здесь находились министр обороны, начальник Генштаба, начальник Главного разведывательного управления, директор ФСБ, министр внутренних дел и личный представитель Президента России. В этой роли выступал вчерашний начальник Управления «Т» генерал Стравицкий. Считалось, что это он придумал группу «Меч Немезиды».

На некоторые подобные совещания приглашали Генерального прокурора, и ему очень нравилась такая причастность к кругу действительно влиятельных лиц государства, которые, по существу, определяли внешнюю и внутреннюю политику страны. Но сегодня «гражданских» решили не приглашать. То, о чем шла речь, мало укладывалось в устоявшиеся за последнее время приоритеты прав преступников, гомосексуалистов и наркоманов.

— Итак, перед нами поставлена задача бороться с терроризмом его же методами, — подвел Стравицкий итог тому, что было написано в документе с грифом «Сов. секретно», который лежал перед каждым из участников совещания. — Причем не только на территории России, но и за ее пределами. Какие есть мнения?

Секретный документ оказал на всех шокирующее воздействие, но никто не подал виду: высокие посты предполагают способность безоговорочно воспринимать любые указания, идущие с еще более высокого уровня. Генералы напряженно вчитывались в короткий указ, который предстояло развернуть и конкретизировать в обстоятельных ведомственных инструкциях.

— Я вижу проблему в подборе кадров, — негромко сказал директор ФСБ. — Ведь здесь основной задачей сотрудников будут ликвидации. Только ликвидации. Такие задачи не ставились с момента упразднения Управления «Л»… И потом, вопрос о создании такого дивизиона поставлен довольно неожиданно… Его надо прорабатывать.

Все молчали. Да, действительно, проблема деликатная… Пауза затягивалась.

— Очевидно, надо подобрать руководителя оперативно-боевого дивизиона, — нарушил молчание Стравицкий. В конце концов, он был куратором проекта. — А командир подберет костяк…

— Логично…

— Верное решение!

— Другого не придумать!

Генералы облегченно зашевелились. Личная ответственность с каждого снималась, а необходимость принимать щекотливое решение отодвигалась, что всех целиком и полностью устраивало.

— Но я жду от вас предложений, — Стравицкий обвел всех внимательным взглядом. Еще вчера он не осмелился бы так смотреть на своих начальников, и, хотя сейчас они были его вчерашними начальниками, он не думал, что когда-нибудь сможет так смотреть на руководителей высшего командного уровня.

— Люди должны быть надежные, проверенные и пригодные к выполнению подобных задач. И еще — группа должна быть сформирована в самое ближайшее время. Важность борьбы с терроризмом невозможно переоценить.

Сергей Александрович Стравицкий снова осмотрел руководителей силовых ведомств. Теперь он мог себе это позволить. Времена меняются!

Личный представитель Президента был невысокого роста, в меру упитанный, но, в отличие от большинства генералов, не толстый, с седыми зачесанными назад редкими волосами. Лицо изборождено морщинами, что делало Стравицкого на вид старше его пятидесяти пяти.

Несколько дней назад он получил звание генерал-лейтенанта, но, хотя любил форму, умел ее носить и на прежней должности частенько надевал, сегодня находился в штатском костюме. Зато дорогом, и очень хорошего покроя — так было принято на новом месте службы.

— Может быть, вы предложите кандидатуру командира российского дивизиона? — предложил министр МВД. — А мы подберем представителей своих ведомств для руководства структурными подразделениями?

Никто не стал возражать, никто не тасовал собственную засаленную кадровую колоду, никто не вспоминал друзей, шуринов, сыновей и зятьев. Потому что командир дивизиона «Меч Немезиды» должен был каждый день рисковать жизнью и подставлять свою задницу под пули. К тому же мог в любой момент оказаться крайним в политической игре… Это должность не для своего человечка!

— У меня есть такая кандидатура, — спокойно и уверенно произнес Стравицкий.

— И кто он?

Руководители силовых структур превратились в слух.

— Генерал-майор Карпенко.

Наступила тишина.

— Тот самый?! — спросил директор ФСБ.

— Не знаю, что вы имеете в виду, — холодно ответил Стравицкий. И повторил: — Генерал-майор Карпенко!

Тишина стала мертвой. Но никто не возразил.

— А «Белый орёл»? — спросил директор ФСБ.

— Это слухи, — отмахнулся министр МВД. — Официально ничего не доказано.

Руководители разведок многозначительно переглянулись, но ничего не стали говорить.

— А может, для такой должности он и подойдет, — задумчиво произнес министр обороны.

Совещание закончилось. В конце концов, каждый из участников посчитал его удачным для себя. А особенно свежеиспеченный генерал-лейтенант Стравицкий. Все, что он сегодня сказал, придумал человек с бородавкой под веком. И личное дело Карпенко принес он. Но это Стравицкий взял аналитика к себе в секретариат. А следовательно, проявил дальновидность и прозорливость.

Спецмашины разъезжались по ночной жирующей Москве, которая еще не знала, что ей предстоит в ближайшем будущем.



Черный «Мерседес» на полном ходу мчался по ночным улицам столицы, и яркие фонари размазанными пятнами отражались в лаковых полированных бортах, которыми Пыж буквально расталкивал другие машины. Целью этого броска являлось казино «Алмаз». Пыж плевал и на правила движения, и на светофоры, и на интересы других участников дорожного движения, которых сквозь зубы именовал не этим гордым названием, а исключительно козлами и пидорами.

— Куда прешься, козел! — Он опасно подрезал черный, хищного вида «БМВ».

— Дай дорогу, пидор! — Вжав в руль кнопку клаксона, он обошел справа квадратный «Гелендваген», заставив затормозить весь правый ряд, и тут же метнулся влево, вновь оставляя за спиной раздраженный скрип тормозов.

По ночной Москве безродные сироты не ездят, особенно на крутых машинах. Здесь каждый второй при ксиве, власти, оружии и охране, а каждый первый при больших деньгах, позволяющих это все купить. Но странное дело — никто не пытался догнать наглеца, прижать к тротуару для задушевного разговора, никто даже не вякнул оскорбленно сигналом и не мигнул фарами. И уж конечно, никому не приходило в голову записывать номер нарушителя: в наши дни это уж вообще полный идиотизм!

Потому что в «Мерседесе» мчались четверо совершенно отмороженных мужчин, хорошо вооруженных, а главное — настроенных на убийство. В случае возникновения обычного дорожного конфликта они были готовы забыть о своем основном деле и развязать настоящий бой: стрелять, бросать гранаты, таранить, не считаясь с жертвами и не задумываясь о последствиях. И все окружающие эту готовность чувствовали. Но далеко не каждый способен заменить вкусный ужин с красивой женщиной или сулящую хорошие дивиденды деловую встречу смертоносной перестрелкой, поэтому крутые иномарки шарахались в стороны, а их экипажи проглатывали обиды, чтобы при случае отыграться на более подходящем для сведения счетов объекте.

— Это Григорьев, погоняло Пан, он с нами выйдет базар тереть, — Лисицин передал фото вперед, сидящему рядом с Пыжом на пассажирском сиденье Соболю.

Тот внимательно рассмотрел изображение импозантного мужчины в дорогом, прекрасно сидящем костюме.

— Да, жирный бобер, — сквозь зубы проговорил он. — Видно, баблом затарился по самую крышу… Важный, падла! Он с нами, может, и разговаривать не станет… Выпустит своих шестерок, охрану, «крышу» или кого еще…

— Ра-з-го-ва-ри-вать не ста-нет! — передразнил Пит. — Да он нам в жопу не уперся! Он сам шестерка! Ширма, камуфляж. Это мне с ним тереть западло! Вот кто у них главный, в натуре! — Вслед за первым снимком он передал Соболю второй. — Вот кто реально у них рулит! Кликуха Дядя. Он хозяин! А косит под дурачка, слесарем по игровым автоматам прикидывается! В робе рабочей в зал выходит, в автоматах этих ковыряется… Козел!

— А рожа у него серьезная, — пробурчал Соболь.

— Он и сам серьезный, в авторитете, я про него много слышал, — подтвердил Пыж, не оборачиваясь.

— Да, видать, крутой пацан, — задумчиво сказал сидящий рядом с Питом Толченый. — Похоже, из правильных. А чего вообще мы на них наезжаем? Свои ведь ребята. И на своем месте сидят, свой хлеб едят…

Лисицин недовольно повернул голову в его сторону. В тусклом свете пробивающихся сквозь плотную тонировку фонарей лицо его выглядело мрачным и будто высеченным из камня.

В салоне негромко играла музыка. Что-то из нового тюремного шансона. Сейчас таких бардов развелось, как собак нерезаных. Каждый обладатель хрипловатого баритона считает себя бывалым уркой и с натугой выводит рулады о тяжкой жизни за решеткой, об отчаянных побегах, о романтике воровских отношений… А попадет на зону, петух сраный, так и будет на параше сидеть!

Пит выругался.

— Знаешь в чем твоя проблема, Леха? — Глубоко затянувшись сигаретой, Лисицин пыхнул дымом в лицо Толченому. Тот незаметно отстранился, сразу поняв, что упорол косяк.

— В чем?

— Ты — недоразвитый, а мама твоя вовремя не решилась аборт сделать! Ты про Фрейда слышал?

Леха обиженно выпятил губу:

— Что за черт такой? Из новых?

— Дебил, — на этот раз реактивная смена Лисицинского настроения пошла Толченому на пользу. Пит подобрел и снисходительно, почти с жалостью, похлопал его по плечу. Толченый невольно поежился.

— «Из новых», «из старых»… Из каких, на хер, новых? Ученый такой был, его весь мир знает!

— Ну а я при чем? — осмелел Леха. Никаких дел ни с каким Фрейдом он не имел, а следовательно, никакую предъяву ему кинуть невозможно.

— Да при том, что онанизмом надо меньше заниматься! От него мозги размягчаются!

— А чего я такого сказал, Пит? — набычился Леха. — Ничего не сказал. Вон, у ребят спроси!

Окаменев спинами, Пыж и Соболь дипломатично молчали.

— Ты чего за эту шелупень заступаешься?! — грозно рыкнул Пит. — Что ты про них знаешь? Какие они «правильные»? Какие «свои»? Какой «свой хлеб» едят?!

— А чего… — огрызнулся Леха, уже жалея, что встрял в этот разговор. Виноватым можно оказаться и без вины — все бандиты это хорошо знают.

— Да того! Ты спросил, платят они в общак или нет? Ты узнал, как они дела ведут? Какой у них процент выдачи? Ну скажи, какой?!

— Откуда я знаю…

— А чего тогда пасть открываешь?! Они не только лохов обувают, они и братву кидают по-черному! Сейчас мы в этом и убедимся. И предъяву им сделаем!

— А я чего, против? Я же с вами заодно. Давай предъявим!

— Вот то-то! — У Лисицина вновь изменилось настроение, и он потерял к молодому «солдату» всякий интерес. — Тогда не лезь поперек. Вообще лучше рот не открывай, — Пит равнодушно отвернулся и стал смотреть в окно.

Леха был окончательно сбит с толку и тоже отвернулся к окну, только противоположному. Соболев показал снимки Пыжу и бросил их в вещевой ящик, который во всем мире называют «перчаточным», а в России почему-то «бардачком». В «бардачке» уже лежал пистолет «ПМ» и зеленая граната «РГД-5». Соболь полной грудью вдохнул прокуренный воздух. Его распирало чувство безнаказанности и всемогущества.

— Чего мы им должны предъявить? — Соболев обернулся, но в полумраке салона не смог разглядеть лицо бригадира. — По какой теме?

Лисицин неторопливо курил. С ответами он, как обычно, не торопился. Сделав две последних затяжки, он приспустил боковое стекло и швырнул окурок на мостовую.

— Значит, так, братва, — он поскреб пальцами подбородок, на котором уже появилась легкая двухдневная щетина, заскрипевшая под крепкими ногтями. — Заходим в «Алмаз» по типу развлечься. Поиграть на интерес, короче. Ставим бабки, культурно играем, не возникаем по пустякам. Короче, все как в приличных домах…

— В каких домах? — переспросил Леха.

— Ты таких не знаешь, — Пит дал ему подзатыльник и продолжил тем же нравоучительным тоном: — …Они нас обувают, мы бабки скидываем, а ничего не снимаем…

— А если снимем? — обиженно спросил Леха.

— Что снимешь, то твое, — ответил Пит. — По этой теме и работаем. Предъявляем кидалово, базар-вокзал, халдеи зовут этого лоха, ну и пошло-поехало. В основном базарить буду я, а вы смотрите и действуйте по ситуации.

— Работа простая, тут делов на полчаса! — Толченый пытался вернуть расположение старшака. Но вышло наоборот.

— Простая, говоришь, братишка? — Острые зубы Пита блеснули в нехорошей ухмылке, и Толченый снова пожалел, что влез в разговор.

— Да нет… Я ничего…

Но Лисицин уже завелся. Мощным корпусом он навалился на молодого, и Леха почувствовал горячее дыхание бригадира — смешанный запах сигарет и перегара.

— Если тебе все так просто, давай ты и перетрешь с этими «правильными пацанами»! Реально. В цвет, братишка! Я постою в сторонке, а ты пока надаешь там всем но рогам, задавишь базаром. Нам ничего и делать не придется. А на крайняк мы в тачке можем тебя подождать. Ты как, Соболь?

— А че? — живо подыграл бригадиру Соболев. — Конкретная тема. — У меня с собой пакетик «плана». Посидим, дунем, пока Леха там проблемы решает…

— Да ладно, — Толченый беспомощно вскинул вверх руки. — Чего вы взъелись, в натуре. Сказать уже ничего нельзя…

— У тебя язык, как помело, — веско прозвучал в наступившей тишине негромкий голос молчавшего до сих пор Пыжа. — А это плохо, за язык и ухватить могут! Фильтровать базар надо. Привыкай, Толченый.

Он резко ударил по тормозам. Заскрипела резина, «Мерседес» замер как вкопанный.

— Приехали!

Справа светился разноцветными огнями и неоновой рекламой фасад «Алмаза».

— Молодец, Пыж, быстро домчал! — похвалил Пит. — Вот кто свое дело знает!

Время близилось к полуночи, и стоянка уже была забита новенькими, поблескивающими в лунном свете дорогими машинами. Неимущие в казино почему-то не приезжали. Неужели им не нужны деньги?

Соболь открыл «бардачок», сунул «ПМ» за пояс, гранату положил в карман.

— Выходим, — скомандовал Пит. — Пыж, ты с нами.

Мягко захлопали двери. После прокуренного салона свежий ночной воздух пьянил, как хорошая дорожка кокса.

Два плечистых охранника стояли на ступеньках у входа, внимательно рассматривая новоприбывших. Демонстративно оттопыренные локти показывали, что под темно-синими пиджаками скрыто оружие. Пит презрительно сплюнул на асфальт. Он презирал понты.

Пыж нажал кнопку брелка, короткий «клик» подтвердил, что «мерс» заперся и включилась сигнализация. Лисицин сухо засмеялся.

— Вряд ли в Москве найдется хоть один обдолбанный наркоман, рискнувший угнать тачку от «Алмаза»…

— Всяко бывает, — ответил опытный Пыж и поправил раздувшийся от гранаты боковой карман пиджака.

Все четверо бодро зашагали к высоким стеклянным дверям. Один из охранников, тот, что стоял справа, напрягся и что-то быстро сказал напарнику. Тот нервно впился взглядом в поздних гостей.

Пит усмехнулся. Их явно узнали. Еще бы! Слухи распространяются очень быстро. Про расправу с беспредельщиками в «Карате плюс» знала уже вся криминальная Москва, а также обслуга питейных заведений и других злачных мест. Что ж, больше уважать будут!

— Здорово, пацаны! — бодро приветствовал Лисицин охранников и улыбнулся, сверкнув золотой коронкой. — Как житуха молодая? Как обстановка? Никто не обижает?

— В каком смысле? — растерянно ответил тот, кто стоял слева. Похоже, он был старшим.

— В смысле контингента? Словцо такое есть умное. Не слыхали? По-нашему, народец, значит… Так как там? Все прилично? Никто не базланит, пушками не машет?

— Да нет, у нас такого и не бывает. «Алмаз» — приличное заведение.

— Сейчас посмотрим, какое оно приличное, — ухмыльнулся Пит и по-хозяйски осмотрел своих спутников.

— Ну че, братва? Пошли, сыграем по маленькой, вдруг повезет? — И подмигнув, пояснил охранникам: — У нас ведь денежки потом и кровью нажитые, разбрасываться нельзя… Даже если это не наша кровь-то!

Четверо бандитов вразвалку зашли в холл «Алмаза». Пит обернулся. Старший охранник спешно докладывал что-то по рации.

Соболь первым сунулся в прямоугольный каркас металлоискателя. Резкий зуммер сигналом тревоги разорвал благопристойную тишину. Вспыхнула красная лампочка.

— Одну минуту! — Дорогу Соболю заступил охранник, тот замер, будто наткнулся на стену. — Выньте, пожалуйста, из карманов все металлическое!

Толченый сунул руку под куртку, его горячие пальцы жестко сомкнулись на холодной рукоятке «ТТ». Но Пит и Пыж были спокойны, да и Соболь не особенно волновался. Они с интересом оглядывались по сторонам.

Из подсобного помещения к «гостям» быстро шли три здоровяка в темно-синих костюмах. И одежда, и телосложение выдавали пристрастие к определенным стандартам, существующим в казино «Алмаз» и явно заимствованным из голливудских боевиков.

В тот же миг откуда-то появился сухощавый администратор в белом смокинге.

— В чем дело, господа? — Маленькие глазки остановились на каменном лице Пита. Опыт позволил ему безошибочно вычислить, кто среди опасных «гостей» является старшим. Лоб администратора лоснился от пота.

Голос тоже выдавал волнение: звонкий и дребезжащий, как плохо натянутая гитарная струна.

— Само собой, — небрежно ответил Пит. — Куда щас без них сунешься?

— Попрошу положить все металлические предметы сюда, — охранник у рамки протянул Соболю серую пластиковую коробку.

Тот обернулся на старшего. Пит ободряюще кивнул:

— Ложи, раз говорят. В чужой монастырь со своим уставом не ходют!

Соболь послушно достал пистолет и гранату, сунул в ящик. Охранник отшатнулся. У администратора отвисла челюсть. Троица здоровяков напряглась. Пит, как ни в чем не бывало, положил в коробку свой пистолет. Так забывчивый посетитель показывает зазуммеривший мобильник или часы с браслетом.

— Гмм, — администратор откашлялся. Его лоб лоснился все сильнее. Струйка пота побежала по щеке. — Так вы с оружием?!

— Ну а как же! — Пит хлопнул его по плечу. — У вас тут стремно. Бандиты разные тусовки бьют. Да и вообще… Мало ли что? Без волыны сейчас никуда. Сами знаете. А у меня вообще вилы… — Пит перешел на доверительный тон и понизил голос: — Меня, знаете ли, не все любят, пацаны. Не, любят, конечно… Но не шибко. Многие хотят маслину в башку загнать. А мне что делать?

Один из здоровяков выступил вперед:

— Разрешение на оружие есть?

Пит кивнул:

— Конечно, есть. В машине осталось. — И сочувственно улыбнулся: — Ну и дурак же ты, братец! Где ты видел, чтобы на гранаты разрешения выдавали? И чего ты мне такие вопросики задаешь? Ты что, мент? Может, у вас мусорская контора?

Вопрос был провокационным и очень опасным. Администратор вытер лоб несвежим синим платком.

— С оружием нельзя, господа, — сказал он. — При всем уважении, нельзя. У нас определенные правила и…

— Хорош понтиться, фраер, — на этот раз фраза Лисицина прозвучала жестко, как удар тяжелого молота по раскаленной заготовке. В стороны брызнули огненные искры смертельной угрозы.

Ни прежней напускной веселости, ни желания балагурить, ни показного послушания. Сквозь маску беспечного рубахи-парня проступил истинный облик опасного хищника. Лютого и беспощадного.

— Что ты тут гонишь?! «Правила», «господа»… Совсем охерел, не сечешь, с кем базаришь?

Казалось, что из его оскаленного рта выглядывают острия клыков.

— Я вас всех на воздух подниму! Хочешь?!

Пит достал гранату и взялся за чеку.

Атмосфера в фойе респектабельного казино «Алмаз» наэлектризовалась и сгустилась, она стала вязкой и раскаленной, как лава в жерле готового к извержению вулкана.

— Ну?! — рыкнул Пит.

Пыж и Толченый сунули руки под одежду.

Администратор попятился. Охранники тоже не спешили проявлять чудеса героизма. Хорошая зарплата не окупает ссоры с убийцами. А мощные мышцы и дорогой костюм не спасают от пуль, взрывной волны и осколков. Короче, умирать за тысячу долларов в месяц дураков нет.

Но телекамеры передавали картинку происходящего везде, куда нужно. И один из здоровяков тихо комментировал происходящее в микрофонную гарнитуру. Поэтому в самый драматический момент в вестибюле появился Григорьев. Прямая осанка, уверенная неспешная походка. Нарядный, вальяжный, властный, он вполне оправдывал свое прозвище Пан.

Администратор перевел дух.

— Извините… Вам лучше поговорить с руководством, — с трудом проговорил он, тыча дрожащим пальцем в сторону величественной фигуры Пана. Горло перехватывали спазмы страха, но постепенно голос становился громче: теперь стрелки переводились с него на директора.

— Это кто «руководство»? — Пит повернулся к Григорьеву. — Ты, что ли?

— Добрый вечер, — сказал шеф-директор. — Возникли проблемы?

Со стороны игорного зала донесся радостный женский возглас. Там разыгрывали лотерею. Пит заметил, как рефлекторно дернулся нерв под правым глазом дорого одетого и пахнущего дорогим парфюмом человека.

«Знает меня… Знает, сука! И боится!.. Бля буду, боится!»

— Это у вас будут проблемы, — зло сказал он.

— С оружием входить нельзя. Это полностью исключено, — твердо сказал Григорьев, и никто не знал, каких трудов стоила ему эта твердость.

Шеф-директор уже провел все необходимые консультации и знал, что лучше избежать ссоры, но, если опасные визитеры перейдут определенную грань, тогда шутки в сторону: нажать «тревожную кнопку», и через пару минут автоматчики из отдела вневедомственной охраны положат бандитов лицом на пол или покрошат в капусту.

— Вам придется оставить оружие охране или покинуть казино. Я совершенно определенно гарантирую, что все ваши… гм… вещи будут возвращены при выходе в целости и сохранности!

Пит прекрасно чувствовал, где проходит грань дозволенного: именно поэтому он был жив до сих пор.

— Ладно, ладно, чего ты расшумелся? — миролюбиво сказал он, спрятав клыки. Потом повернулся к своим спутникам, простецки развел руками, морща костюм на широких покатых плечах: — Видите, братва, здесь солидных клиентов не уважают, — обескураженно произнес он, вновь превратившись в обычного рубаху-парня. — Ну что ж, я как-то прочел в ужасно умной книжке, что вся наша жизнь-жестянка состоит из одних парадоксов… Слыхал такое словцо заграничное? — спросил он у Григорьева. Тот не ответил. Тогда Пит снова обратился к своим: — Вкуриваете тему, братва?

Соболь со значением кивнул головой.

— Гарантия! — сказал он.

Пыж и Толченый повторили жест приятеля.

— В натуре!

— Точняк!

Пит удовлетворенно кивнул и перевел взгляд на Григорьева:

— Видишь, у братвы есть масло в голове, а ты все чего-то не догоняешь! Не хипишуй, не бзди. И все будет в елочку. Полная любовь и согласие. Только твоим халдеям мы волыны не доверим. Они ведь больших денег стоят. А кому можно верить? Раз, на пересылке, правильный вроде мужик у козырного фраера клифт вертанул. Вот ведь как бывает! Мы нашего человечка тут оставим, пусть посторожит. Ну-ка, дайте какую-нибудь сумочку…

Пит осмотрел своих «быков», выбирая.

— Значит, так, Пыж, прибери наши железки и сиди, смотри за порядком. А мы втроем позырим, что у них тут за тусовка такая центровая. С «правилами» и «господами»…

Через несколько минут Пыж сидел в мягком кожаном кресле, зажав между ногами отяжелевший пластиковый пакет с надписью «Казино „Алмаз“». А его товарищи прошли через рамку металлоискателя и направились к входу в игорный зал. В знак уважения их пропустили без входных билетов, но Пит этого не оценил. Через несколько шагов он обернулся и крикнул Пыжу:

— Только никого не убивай, брателла. Во всяком случае, пока я не вернусь. Ну а если что — тогда другое дело, тогда мочи всех подряд!

Трое бандитов глумливо усмехнулись. Григорьев, охранники и администратор смотрели им вслед хмуро и озабоченно.



Выйдя в отставку, Анисимов не терял связи с бывшими коллегами, и каналы информации у него хранились. Он без труда выяснил, что в милицейских сводках Дмитрий Кравцов не фигурировал, на учете не состоял, к уголовной и административной ответственности не привлекался, учится ни шатко ни валко, но в «черном списке» кандидатов на отчисление не состоит… Однако на этот раз полковник решил копнуть глубже.

Оказалось, что замдекана химического факультета МГУ товарищ Сазонов состоит на связи в отделе «Т» Московского управления ФСБ под псевдонимом «Бобер». Это и понятно, ведь именно «химики» портили криминальную статистику университета. Среди них нередко находились пытливые исследователи наркотических и взрывчатых веществ, решившие употребить полученные знания для профессиональной карьеры в данной области — только не на государственной службе, а в составе какой-нибудь ОПГ или в подпольной лаборатории… Анисимов попросил курирующего офицера устроить доверительную беседу с «Бобром» и через день уже сидел в неказистом, давно не видевшем ремонта кабинетике, напротив товарища Сазонова.

— Кравцов? Конечно, помню. Клички — Крава, Крючок. У него нос такой, знаете… Полотенце можно повесить, — Сазонов усмехнулся, гордый тем, что знает всю подноготную своих подопечных.

А Анисимов понял, почему агент получил такой псевдоним: из-за двух крупных передних зубов с щелью между ними.

— Парнишка способный, но себе на уме. Скользкий какой-то… К африканцам за коксом или герычем не лезет, это точно. В казино похаживает, ну так кто сейчас без греха. Экстремистских закидонов не имеет. С «бангами» почти не общается, да хиловат он для них, рисковать не любит…

— Подождите, а кто такие «банги»? — насторожился Анисимов.

— Дураки. Поклонники тротила, гексогена и гремучей ртути, — замдекана снова блеснул крепкими зубами матерого бобра. — Выкачивают из Интернета рецепты взрывчатки, строят всякие идиотские планы, вроде того, чтобы взорвать памятник Церетели. Но все это болтовня. Я о них сразу сообщаю, отчисляем беспощадно, двоих как-то посадили. Правда, они взрыв устроили в общежитии, одному палец оторвало…

Он показал толстый указательный палец.

— Понятно, — сказал Анисимов. — А как у вас с наркотиками? Что вы там говорили про африканцев? Кокаин, героин… У вас что, наркоманы учатся?

«Бобер» взглянул с удивлением.

— «Африки» сбывают тяжелые наркотики во всех вузах Москвы. Это общеизвестно. Но тот, кто сел на герыч долго не проучится. Да и не проживет долго. А вот стимуляторы — да. Во время сессии некоторые пьют. И эфедрин, и сиднокарб… Я их тоже на учет ставлю, сообщаю вашим…

— Погодите, так, может, и моя дочь пьет эти… стимуляторы?

«Бобер» перестал улыбаться:

— Дочь? Ну, это уже вам виднее. На каком она факультете?

— Журфак.

— Вряд ли… Там же контингент совсем другой. Да и вообще: не надо паниковать и сгущать краски. У нас же государственный вуз, а не наркопритон! Здесь все под контролем, как у вас дома!

— Надеюсь, что так, — мрачно буркнул Анисимов, вставая. — У меня дома полный порядок — даже мыши по ниточке ходят!

Полковник Анисимов не мог и представить, что мыши вышли из повиновения.

В эту самую минуту Дима Кравцов, он же Крючок, находился у него дома, лежал совершенно голый рядом с голой Леной и чувствовал себя исключительно прекрасно. День в разгаре, родителей дома нет — отрывайся по полной программе! Только Ленка лежит как бревно и ломает весь кайф.

— Да брось ты, Ленок! Что ты слушаешь всяких сорок? Мало ли что в общаге болтают…

— Они конкретно говорят, — бесцветно отозвалась девушка. — На дне рождения у Нинки Логиновой «торчки» с химфака избили нашего старосту. А дурь именно у тебя ваяли. Теперь наши пацаны пойдут разбираться с вашими, а уж тебе точно не поздоровится…

— Ерунда, — пробормотал Крючок, уверенными движениями массируя ее грудь и покусывая соски. — Перебесятся, потом успокоятся. Меня никто не тронет, за мной серьезные пацаны стоят. А под арматуру ложиться никому неохота…

— С «торчками» хороводы водишь, — сказала она, не реагируя на ласки. — Вляпаешься когда-нибудь. Не сейчас, так потом.

— У кого голова есть, тот не вляпается. К тому же в универе я только так… вроде левого приработка. У меня солидная площадка есть, туда придурков не пускают.

— Это где же?

— Казино одно центровое. Обслуга в смокингах и все такое.

Лена вздохнула. Она лежала в своей девичьей кроватке, заложив руки под голову, смотрела в потолок и на его покусывания не откликалась. У нее было красивое тело. То, что она сбросила несколько килограммов, ей даже шло, она теперь казалась старше своих девятнадцати. Опытней. Это Крючку нравилось. Лицо простоватое, без затей, интеллект там не оставил явных отпечатков (вряд ли веснушки являются признаком ума, верно?) — ну так и ладно, ведь не жениться на ней Крючок собрался. Честно говоря, он уже решил потихоньку свалить на сторону. Трах трахом, но деньги для него важнее. На Ленку у него когда-то были надежды: как-никак полковничья дочь, зарплата у родителя должна быть немаленькая, ну и друзья-подруги того же круга, скучающие и тоже при деньгах — здесь должна была нарисоваться красивая бизнес-схема… Однако после первого же посещения квартиры Анисимовых Крючок стал подозревать, что ошибся номером.

— Ну давай, Ленок, что ты мне кайф ломаешь… Он провел горячим языком по нежному животу.

— Отстань. Депресняк у меня… Ничего не хочу!

— Так давай я тебя «винтом» вмажу! Сразу вставит, да так классно!

— Ты что, с ума сошел?! Да если отец следы от уколов увидит, он и тебя прибьет, и меня!

— Не увидит. Я тебя в пах уколю. Расставь ножки… Это очень сексуально… А следы только я и буду видеть…

Ленка упрямо покачала головой:

— Не хочу колоться. Дай чего-нибудь покурить. Но чтобы наверняка взяло! Трава у тебя сегодня слабая и «колеса» говенные!

Девушка резко села на диване, и Крючок подумал, что сейчас она будет скандалить и визжать, требуя свое. Так уже случалось в его практике, это «несытый жор», когда организм перестает реагировать на обычную дозу. Но Ленка только зло сказала:

— Быстро давай! А то сам себе дрочить будешь!

Крючок пожал плечами: дело твое. Он встал, принес пачку папирос, достал одну и протянул ей.

— Я же сказала, твоя трава меня уже не забирает! — Ленка оскалилась.

— Это не трава. Героин с табаком. Вставит так, что мало не покажется.

— Ладно, давай попробую…

…Ну а потом появилось и настроение, и желание, и прыть, на какую Ленка в последнее время не была способна. Держа ее в объятиях, Крючок шутил, болтал всякие глупости, какие болтают люди, неплохо развлекающиеся в постели, — и в то же время он хорошо понимал и помнил, что пройдет не так уж много времени, и этой дозы герыча ей тоже покажется мало.

Телевизор, простенькая акустика, хрусталь, чешская люстра родом из далеких 80-х, даже этот скрипучий диван, на котором он дерет Ленку Анисимову… Все со временем будет пущено на продажу. За копейки. Со слезами, истериками, наркологами, визитами участкового и прочая, и прочая. Но это будут уже не его проблемы.

Глава 4

Кадры спецгруппы


Москва

Самолет из Праги прибыл точно по расписанию. Пройдя по «зеленому коридору» таможню, Виталий Карпенко неторопливо прошелся по залу прилета, посмотрел курс в пункте обмена валюты, спросил что-то в железнодорожной кассе и неспешно направился к выходу. Ничего подозрительного он не заметил, как, впрочем, и ожидал. Проверялся он скорей по привычке, чем по необходимости. Хотя привычка была выработана необходимостью, а необходимость часто совпадала с привычкой.

Выйдя из кубообразного здания «Шереметьево-2» на свежий воздух, он незаметно осмотрелся, сканируя опытным цепким взглядом кишащую людьми площадку: прилетающие, встречающие, таксисты, личные водители, охранники, носильщики, милиционеры… Убедившись, что все в порядке, по крайней мере на первый взгляд, Карпенко бодрым энергичным шагом двинулся по пандусу вправо, миновал полосатый шлагбаум и направился к стоянке машин, водители которых не хотели платить за ожидание в непосредственной близости от аэропорта.

Отставной генерал-майор госбезопасности Виталий Карпенко когда-то выполнял специальные задания правительства Советского Союза, наиболее известным из которых стал штурм дворца Амина в Кабуле. Последние годы своей карьеры он возглавлял группу антитеррора «Зета». Когда опереточный путч ГКЧП провалился и в высших эшелонах власти производились политические разборки, он был назначен виновным неизвестно за что и отправлен на пенсию.

Длинный приталенный плащ как всегда был расстегнут, открывая серо-стальной костюм с голубой рубашкой и красным, в голубую полоску, галстуком. В руке он держал кожаную, с тиснением, дорожную сумку на желтой «молнии». Ничто в его облике не выдавало боевого генерал-майора госбезопасности, хотя и отставного. Скорей он был похож на бизнесмена или успешного топ-менеджера. И действительно, в настоящее время Карпенко возглавлял общество с ограниченной ответственностью «Богатырь». Впрочем, отставных контрразведчиков не бывает, так же как и генералов, если, конечно, это настоящие контрразведчики и настоящие генералы. А Карпенко был настоящим по всем статьям, и это отчетливо ощущалось окружающими, как безошибочно ощущается порода чистокровных скакунов или бойцовых собак.

Ему стукнуло пятьдесят — многих в таком возрасте называют пожилыми людьми, а то и стариками, но к Карпенко такие определения явно не подходили. Тяжелый взгляд излучал не только властную уверенность привыкшего командовать человека, но и чисто физическую мощь, достигаемую многолетним накачиванием силы и неоднократным успешным ее применением. Перебитый нос и пересеченная белой полоской зажившего шрама левая бровь показывали, что их обладателю приходилось бывать в серьезных переделках. Спортивная, начинающая грузнеть фигура, резкие черты властного лица, вскинутый квадратный подбородок, стремительные движения, в которых угадывалась недюжинная сила тренированного тела, — все это делало свое дело: навязчивые водилы не подходили с предложениями довезти до города за триста баксов, выбирающие жертву мошенники и грабители поспешно отводили глаза в сторону.

Проблем с тем, чтобы найти на стоянке свободный автомобиль с шашечками на крыше не возникло. Карпенко не стал укладывать свою дорожную сумку в багажник такси, а бросил ее на заднее сиденье, сам расположившись рядом с водителем. Неприметная «девятка» резво рванула с места и мимо стоящих напротив друг друга гостиницы «Шереметьево» и отеля «Новотель», олицетворяющих черты социалистического и непонятно какого постперестроечного строя, понеслась к Москве.

— Как дела, Виталий Сергеевич? — спросил водитель — молодой парень приблатненного вида, в короткой кожаной куртке и джинсах. Нагловатая внешность и развязные манеры надежно маскировали сущность отставного майора военной контрразведки Королева. — Договорились?

— Конечно, Сашок! — удовлетворенно ответил Виталий Сергеевич Карпенко. — Люди нас помнят, знают, уважают… Когда мы показываем документы и объясняем, что они неправы, с нами обычно соглашаются… Да там и сумма для них плевая — полтора миллиона! Они уже перевели на счет Платонова.

— Ну и славно! — кивнул Сашок, ловко обходя серую «Вольво». В «девятке» стоял форсированный мотор и пуленепробиваемые стекла. — Возьмите в «бардачке» свой ствол.

Карпенко достал двенадцатизарядный «браунинг хай пауэр» в открытой кобуре и, расстегнув ремень, повесил пистолет на пояс. Он сразу почувствовал себя увереннее, как голый человек, которому наконец удалось одеться. Сказывалась многолетняя привычка, кроме того, при его нынешней деятельности оружие никак не являлось лишним.

«Богатырь» являлся филиалом фирмы «Сталь», объединяющей ветеранов специальных сил и выполняющей специфические задачи, которые в самом общем виде формулировались как «обеспечение безопасности физических и юридических лиц». В период криминализированного бизнеса и распространенного «кидалова» это означало возвращение долгов, «развод» спорящих хозяйственных субъектов, поиск скрывшихся должников, охрану фирм, офисов и крупных бизнесменов. На общепринятом сленге в современной России такие услуги называют «черным арбитражем», «третейским судом», «крышеванием» и десятком других подобных терминов.

— Как все прошло? — поинтересовался Сашок.

— Да как обычно…

В «Богатырь» обратился директор московской фирмы «Орбита» Платонов: его компаньон внезапно исчез, а с ним исчезло полтора миллиона долларов. Через друзей в ФСБ Карпенко установил, что компаньон скрылся в Чехии, которую в последнее время полюбили новые русские. Посольская резидентура в Праге помогла установить его точное местопребывание: очаровательный курортный городок Карловы Вары. Беглец купил гостиницу, построил загородный ресторан, развернул солидный туристский бизнес, купил особняк над Теплой и жил припеваючи.

Виталий под видом владельца туристского бюро приехал к нему с офицером безопасности российского посольства и пригласил на обед. Компаньон думал, что речь пойдет о деловых переговорах, и приглашение принял.

Пока ели шпикачки с кислой капустой под светлую «Крушовицу», Карпенко и офицер вели дружескую беседу, упоминая имена своих друзей и знакомых и демонстрируя тем самым широкие связи в официальных, деловых и криминальных кругах как Чехии, так и России. Беглец пока еще ничего не понимал, думая, что кандидат в партнеры набивает себе цену. Под свиное колено с кнедликами и водку Карпенко признался, кем он является на самом деле, беглец насторожился и потерял аппетит. А когда пили кофе с «Бехеровкой», Виталий изложил истинную цель своего визита, показал ксерокопии документов и без нажима сказал, что похищенные деньги счастья не приносят, скорей наоборот, чему есть много примеров. При этом он буравил бывшего компаньона Платонова тяжелым давящим взглядом. Беглец поперхнулся ароматной настойкой и после непродолжительного раздумья решил не испытывать судьбу. Решающим аргументом тут послужили не угрызения проснувшейся совести и не опасения правосудия, а биоволны, исходящие от Карпенко. Но это роли не играло: главное — положительный результат.

— Как обычно, — повторил Карпенко. — Пообедали, поговорили с человеком, он все понял…

— Понятно, — хмыкнул Сашок.

Модифицированная «девятка» неслась к центру Москвы. Карпенко откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза.

После отставки он недолго оставался без дела. Люди со столь специфическим и богатым опытом, особым складом мышления и соответствующими связями очень редко остаются простыми пенсионерами. Карпенко получил много предложений «консультировать» частные службы безопасности или полукоммерческие-полумафиозные фирмы. Но Виталий до мозга костей был государственным человеком и привык заботиться о безопасности государства, а не о защите денег и задниц малограмотных скоробогачей, трем четвертям которых, по его глубокому убеждению, предстояло окончить свои дни за решеткой. Поэтому официально Карпенко так и оставался пенсионером, в действительности долгое время являясь одним из руководителей нелегальной, тщательно законспирированной организации «Белый орёл», объединяющей бывших и действующих сотрудников специальных служб и силовых структур, недовольных хаосом и беспределом в стране и бездействием закона.

«Белый орел» ставил целью изменение режима и наведение порядка, при котором отпетые бандиты подлежат уничтожению так же, как и ответственные должностные лица, откровенно продающие Родину ради возможности строить дворцы с золотыми унитазами и покупать дома в Париже. Более мелкая уголовная сволочь должна, как и положено в цивилизованном обществе, сидеть в тюрьме, а раскатывающее на «БМВ» и «Вольво» косноязычное быдло, в шлепанцах на немытых ногах и с толстенными драгоценными цепями на бычьих шеях, должно быть впряжено в тачки золотых приисков Колымы…

Они ликвидировали несколько преступных авторитетов, проводили спецоперации в Чечне, но, чем дальше, тем больше убеждался Карпенко в справедливости поговорки «спичкой комнату не согреешь»… Установить порядок и восстановить законность не удавалось, коррупция и криминал все глубже запускали свои щупальца в тело общества, и, хотя «Белый орел» отсекал некоторые, они тут же раздваивались или даже растраивались… А то самое косноязычное быдло, так и не вымыв ног, просочилось в депутаты, кандидаты, надело костюмы от Бриони, туфли от Армани и успешно учит людей жизни со страниц газет и с экранов телевизора.

Около года назад «Белый орел» признал бесполезность своей деятельности и фактически распался. А «Богатырь» занялся тем, чем Карпенко раньше заниматься не хотел. И хотя новая работа давала хороший доход, но удовлетворения не приносила.

В правом кармане плаща раздался бравурный марш из «Бригады», и Виталий неторопливо извлек мобильник. Номер звонившего не определялся: вместо него высветилось слово «конфиденциально». Странно. Звонить ему мог только ограниченный круг лиц, и никто из них не пользовался антиопределителем номера. Да если бы и пользовался, то надпись на экране была бы другой: «Частный вызов». Тогда бы он, конечно, не стал отвечать. А тут слово, которого всю жизнь пользовавшийся спецсвязью и много повидавший Карпенко никогда не видел на обычном телефоне. Помешкав, он все же нажал кнопку соединения:

— Слушаю!

— Здравствуйте, Виталий Сергеевич, — послышался в трубке незнакомый голос. — Советник президента Стравицкий…

— Какого президента? — переспросил Карпенко, перебирая в памяти знакомых президентов всевозможных компаний, банков и фондов.

— Президента Российской Федерации! — Незнакомый голос лязгнул металлом, и Карпенко понял, что с ним не шутят.

— Я слушаю… Но откуда вы узнали номер? — Вопрос был глупым и свидетельствовал о том, что генерал-майор растерялся. Карпенко неслышно выругался.

— Есть разговор, Виталий Сергеевич, — невидимый собеседник не обратил внимания на глупый вопрос. — Вы могли бы подъехать на Старую площадь?

— Когда? Дело в том, что я только прилетел… Сейчас как раз еду из аэропорта…

— Вот и прекрасно. Подъезжайте. Пропуск я закажу. До встречи.

Стравицкий отключился, но Карпенко еще несколько секунд держал телефон перед собой.

— Что там такое, шеф? — насторожился Королев.

— Давай на Старую площадь, Сашок. В Администрацию Президента зовут…

— Президента?! Зачем?!

Карпенко только пожал плечами.

Клинообразная модернизированная «девятка» неслась по шоссе, рассекая негреющие косые солнечные лучи. Менять маршрут отставному майору Королеву пока не пришлось: они и так двигались в нужном направлении.



Высокий зал освещали яркие хрустальные люстры. С балкона смотрели на игроков несколько посетителей ресторана. Караваев любил говорить, что у него самый большой игровой зал в Европе. Больше, чем в Монако или Баден-Бадене. Может быть, так оно и было. Во всяком случае по высоте он явно оставлял позади наиболее знаменитые казино Европы.

— Итак, мы разыгрываем очередной приз нашей лотереи! — радостно кричали декольтированные девушки с голыми ногами и подбрасывали в воздух разноцветные шары с цифрами на округлых боках. — Проверяйте свои билетики!

Лотерея Пита не интересовала, да и никаких билетов у него не было. Он подошел к рулетке, подбрасывая на ладони несколько фишек. Вокруг сидели и стояли несколько респектабельных господ, лица которых, впрочем, были гораздо заурядней, чем их наряды.

— Ставим на черное, Пит, — глаза Соболева горели неудержимыми азартом. Он бесцеремонно раздвинул игроков мощными плечами и навис над зеленым столом.

— Это же наша масть, должно подфартить! За базар отвечаю! За цифру не отвечу, но за цвет мазу потяну! — Лады, давай подпряжемся…

Лисицин бросил несколько фишек на черное поле. Закрутилось колесо, понесся по окружности костяной шарик, упал в черную ячейку, не удержался, вылетел наружу, дважды скакнул на ободе и попал в другую. Колесо еще крутилось, но шарик уже лежал там, где ему было положено судьбой, и, вопреки утверждению Соболя, лежал он на красной цифре.

— Блядь, ты видел?! — рявкнул Соболь. — Мы выиграли, а они замарцифалили…

— Доски на гроб ты выиграл, — мрачно сказал Пит.

— Нет, ты видел? На черное упал! Зуб даю — на черное!

— Они тут людей обувают! — поддержал товарища Толченый.

Игроки стали обращать на них внимание. Но проявлялось это только в осторожных быстрых взглядах. Рассмотрев лица шумной троицы, все поспешно отводили глаза. Поводом к ссоре может стать все что угодно, в том числе пристальный, косой или обыкновенный взгляд. Молодой крупье в черном смокинге с бабочкой точными движениями двигал лопаточкой фишки.

— Давай опять на черное!

— Мать твою, Соболь! Ты — дебил? Чего ты заладил одно и то же?! Черное, черное! У тебя есть свои фишки, вот их и ставь!

Пит поставил на красное, а Соболь опять на черное. Повезло Питу. Но выигрыш оказался мизерным.

— Видишь, змеи, что делают! — громко сказал Пит.

Соболь снова поставил на черное. Толченый насыпал фишки на цифру «32».

Как ни странно, оба выиграли. Причем, если выигрыш Соболя оказался копеечным, то Толченому крупье придвинул целую горку фишек.

— Идем, на автоматах попробуем! — раздраженно сказал Пит.

— Зачем? — обиженно поджал большую нижнюю губу Леха. — Если фартит, давай здесь и играть… Я вон в выигрыше!

— Ты что гонишь?! Ты что, выигрывать сюда пришел? — угрожающе прошипел Пит, и глаза его налились кровью. — Мы здесь по делу! Забыл, что ли?

Он хотел добавить к сказанному еще что-то, но в кармане завибрировал мобильник. Пит выудил аппарат, привычно просмотрел номер, высветившийся на цветном дисплее, и только после этого нажал клавишу ответа.

— Да! — бросил он в трубку, слегка отворачиваясь от стола, но не понижая голоса. — Бля, я не понял, Бритый, вы че там все кокса нанюхались, что ли? Пусть страхуются в «Защите», и все тут! Плевать мне, где они застрахованы! Пусть под нас идут! Не, в натуре… Это не наше дело! Ну и что, бей стрелку! Въехал? Ну и ладушки. А с тем пидором что? С каким, с каким! С Гулей! Так что, мне его искать?! А ты тогда зачем нужен?! Возьми вокзальных за яйца, пусть его сдают! Иначе я тебя возьму за яйца! А ты меня знаешь!

Сидевшая за столом молодая женщина с дорогим мехом на голых плечах испуганно оглянулась и, подхватив сумочку, встала:

— Еще мата тут не хватало! Это что, пивная?

Она направилась к выходу, и все в ее облике: от аккуратной прически до золоченых «шпилек» — выражало неподдельное возмущение. Пит не обратил на нее никакого внимания. Он спрятал телефон и презрительно рассматривал Толченого, сделавшего очередную ставку. Тот нервно вцепился в спинку освободившегося кресла, лицо раскраснелось, лоб сморщился так, что брови соединились в сплошную линию, глаза впились в бегущий шарик, как будто хотели вогнать его в нужную ячейку. Но судьба и так была на его стороне.

— Гля, кайф, точняк! — радостно завопил Леха. Крупье снова придвинул к нему солидную горку фишек. Немного поменьше получил Соболь. Пит скрипнул зубами. Стройный план разваливался на глазах. Если они выигрывают, то на каком основании делать предъяву? Правда, скоро они все спустят, такой закон — казино всегда в выигрыше… Но тогда надо торчать здесь до утра!

Пит недовольно глянул на свои дорогие часы. Половина первого. А ведь бригадир еще рассчитывал наведаться сегодня в «Лагуну», к толстозадой и грудастой Галке Щеке, которая когда-то стояла у «Интуриста», а сейчас одевается в «Эскаде», завела визитные карточки и именует себя не иначе как госпожой Лихтяевой. Но свое дело она знает: заведение у нее уютное, девочки красивые, свежие, даже собственный врач имеется! Всякую шантрапу туда не пускают, ныряют тайком уважаемые люди, которые на свои удовольствия денег не жалеют. Пит был у хозяйки в особом почете. Нет, он не «крышевал» бордель, потому что снимать бабки с блядей западло для честного вора, но помогал в случае необходимости.

А Галка Лихтяева знала его вкус и всегда держала под рукой какую-нибудь рыженькую бестию, способную размягчить душу каменного Пита. Конечно, в той степени, в которой это было возможно. Но чтобы успеть получить то, что он хотел, надо ехать быстрее. Иначе всех девочек разберут…

— Эй, ты, клоун! — Лисица толкнул Леху в плечо. — Иди на автоматы! И Соболя возьми! Живо!

Снова телефонный вызов. Опять Бритый.

— Слышь, Пит, там такое дело, Гуля куда-то смотался, его уже три дня не видели. А я с ног валюсь, и ребята не жравши, не спавши… Так чего делать-то? Тут голяк полный, может, он с концами свалил…

Бритый что-то монотонно бубнил бригадиру в левое ухо, но Пит уже не слушал. От этих ослов никакого толка! Кроме стрельбы и махаловки они ничего не знают. А говорить и вовсе не умеют. Дебилы! Пора решительно разогнать всех наркоманов в бригаде. Ни к чему хорошему это никогда не приводило… Один головняк от них…

— Все, Бритый, расход, — жестко отчеканил Лисицин, отодвигая трубку от уха. — Не закончите разводить хороводы до утра, я вам всем яйца в узел закручу. И не звони мне больше. Я занят… Усекаешь?

Он сыграл в рулетку еще два раза и оба проиграл. Количество игроков заметно уменьшилось, возле стола осталось только три человека.

Пит осмотрелся. Толченый сидел за автоматом на высокой хромированной табуретке, засовывал тысячные купюры в узкую щель приемника, быстро колотил по большим мягким клавишам и громко матерился. Рядом стоял Соболь и зло дергал ручку соседнего автомата, гулко шлепал его по корпусу. Игравшие рядом посетители перешли к другим автоматам, вокруг Лехи и Соболя образовалось свободное пространство, как вокруг прокаженных. Нет, скорее, как вокруг буйных психопатов, от которых можно ожидать чего угодно. Пит поднял голову. Одна телекамера смотрела на него, еще три на его спутников.

Дядя и Пан сидели за монитором и внимательно наблюдали за происходящим. В переполненной комнате охраны дежурная смена делала то же самое. По тревоге вызвали всех находящихся на отдыхе, и подкрепление постоянно прибывало. Но надежды на него было мало. Это не подгулявшую пьянь на улицу выбросить… Так же считали и руководители казино.

— Они явно нарываются, — сказал Дядя и Пан кивнул. — Хотят устроить скандал… А может, чего похуже! Бросят в зал гранату или машины попалят…

— Но зачем?

— Это вопрос…

Дядя задумчиво потер щеку.

— Только неспроста это. Заказ чей-то исполняют.

— Так, может, братву подтянуть?

Дядя вздохнул:

— Не подтягивается братва-то! Я Серому звонил, Великану, Пятаку… Они мне никогда не отказывали. А как про Лисицу слышат — сразу отскакивают. Боятся его. Он со своими отморозками на днях сразу пять человек ножами покромсали. На куски!

— Я слышал четверых…

— Те же яйца, только сбоку! Какая разница? Мало, что ли?

Пан развел руками:

— Да нет, не мало. Много.

— То-то… К тому же за ним все синие. Короче, попали мы в переплет! Не знаю, как вылезти…

— Ну а чего сейчас-то делать будем? Они нам распугают всех постоянных посетителей!

— Прикажу охране вмешаться, — вяло сказал Дядя. — А там посмотрим…

Пан никогда не видел компаньона таким растерянным.

Развязной походкой слегка подвыпившего клиента, Лисицин направился к своим «солдатам». С другой стороны к нарушителям спокойствия осторожно и с явной неохотой направлялись двое вышибал в своей синей униформе. Толченый боковым зрением моментально заметил их и зафиксировал приближение бригадира. Значит, пора было действовать. Он в очередной раз с силой ударил по кнопкам игрового аппарата и вскочил на ноги так, что опрокинулся высокий табурет на тонких хромированных ножках.

— Это натуральный наебон! — В голосе Толченого прозвучали истеричные визгливые нотки, какие бывают обычно у обманутого лоха. — Че за дела такие? Да я!.. Бля!..

— В натуре, брателла, у них все в одну сторону настроено! — поддержал товарища Соболь. — Мухлеж это! Крысятничество!

— В чем дело? — К скандалистам без энтузиазма подступил один из утянутых в синий двубортный костюм охранников. Он по привычке поводил могучими плечами, хотя на этот раз не рассчитывал, что одной демонстрацией силы добьется обычного результата. Второй охранник подошел к Соболю сзади.

— В чем дело?! — переспросил Толченый, вскидывая свой острый, как морской риф, подбородок. — Это я, бля, хотел бы знать в чем дело. Эти автоматы — сплошная наебка! Чего ты зенки выкатил, толстогубый! Ты знаешь, кто я?

Охранник, окрещенный Лехой толстогубым, все знал. Но он знал и то, что за ним наблюдают начальство и коллеги, а потому давать задний ход не собирался. Профессионально и с достоинством проигнорировав хамство в свой адрес, он решительно опустил могучую ладонь на щуплое плечо Толченого. Пальцы сомкнулись, и Леха скривился от боли.

— Вы нарушаете порядок, поэтому вам придется покинуть казино…

Договорить широкоплечий губастый вышибала не успел. Преимущество в весе и физической силе — ничто перед опытом жестоких драк не на жизнь, а на смерть. Тем более перед готовностью убивать. Толченый резко присел, освободившись от железного захвата, и столь же резко ударил противника в промежность. Охранник со стоном схватился за ушибленное место и, скрючившись, опустился на пол.

Соболь развернулся ко второму охраннику. Последний открыл было рот, но Соболь коротко ударил его в солнечное сплетение, а когда противник сложился пополам, рубанул ребром ладони по шее. Издавая утробное мычание, здоровяк растянулся на полу.

Сзади кто-то из посетителей засмеялся. Очевидно, нанюхался кокаина. Лисицин обернулся, и весельчак растворился в толпе любопытных, быстро стянувшихся к месту событий.

Словно черт из табакерки, появился все тот же щуплый администратор в белом костюме. Худое лицо, крупный нос, маленькие глазки-бусинки — своим обликом он напоминал встревоженную крысу.

— Господа, господа, в чем дело…

Испуганный взгляд перебегал с распластанных тел принесенных в жертву охранников на страшную троицу бандитов, потом на полукруг завсегдатаев казино, большую часть которых составляли толстопузые джентльмены в дорогих костюмах и со столь же дорогими молоденькими спутницами. Девушки соответствовали определенному стандарту: неестественно длинные накладные ресницы, столь же неестественные накладные ногти с белой «французской» каймой, надутые уколами губы профессиональных минетчиц…

— У нас еще никогда не было драк…

— Значит, будут! — Пит воинственно выпятил подбородок. — Вы что, паскуды, внаглую людей обуваете! Давно в вас не шмаляли? Или надо гранату в зал закинуть?!

Услышав про стрельбу и гранаты, посетители стали расходиться: кто-то потянулся к барной стойке, чтобы снять стресс, а многие быстро направились к выходу. Вообще, игроков в зале осталось вдвое меньше, чем час назад. Зато вокруг нарушителей спокойствия смыкалось кольцо синих костюмов. Охранники смотрели на своих поверженных коллег, и нерациональное чувство мести пересиливало вполне обоснованные опасения. Кольцо стало медленно сжиматься.

— В чем дело? Что вы себе позволяете? — несколько приободрился почувствовавший поддержку администратор.

Но Пит, не обращая на него внимания, набрал номер и поднес к уху мобильный телефон:

— Слышь, Пыж, тут говенные разборы начинаются… Если через пять минут отбой не дам, поднимай всю эту гниль на воздух! Швыряй гранаты, шмаляй во все стороны! Всех подряд мочи, без разбору!

Потом он спрятал телефон в карман и чуть заметно улыбнулся. Той самой своей улыбкой, при которой изо рта выглядывали волчьи клыки.

— Ну что, будем жить или умирать? Лично мне — один хрен! — Звериным взглядом Пит обвел синие костюмы, и кольцо перестало сжиматься.

— Полегче, пацаны. На фиг вам за своих хозяев головы складывать? Они не только лохов раскатывают, но и честную братву обувают, миллионы гребут, а вам копейки отстегивают…

Вор в законе — он одновременно и топ-менеджер, и политик, поэтому Пит хорошо знал, как разговаривать с пролетариатом. И хотя охрана казино вряд ли подпадала под Марксово определение самого неимущего класса, семена сомнений упали на благодатную почву. Кольцо синих костюмов разжалось, и Лисица обратил суровый взгляд на администратора.

— Что вы такое говорите? — Тот теребил тонкими бледными пальцами тугой узел своего белого галстука. — У нас все по-честному…

Но Пит бестактно перебил его:

— А ты чего вышел терки тереть? Или ты тут за все мазу тянешь?

Администратор замолчал. Он тоже был наемным работником и прекрасно понимал, что новую работу найти гораздо легче, чем новую жизнь.

Пит небрежно сунул в рот сигарету.

— Старшего свистни, баклан, — сказал он. — Только не того подставного клоуна, а настоящего. Ну этого, который автоматы настраивает! Мы с ним и перетрем: что это у него за настройка такая…

Лисица переглянулся со своими напарниками, и те глумливо рассмеялись. А наверху, у монитора, тревожно переглянулись Дядя и Пан. Да, это не случайный «наезд»!

Провокация тщательно подготовлена. И чем бы она ни кончилась, по репутации «Алмаза» нанесен мощнейший удар! Зал уже почти опустел, и, придут ли игроки обратно, неизвестно. А ведь каждый расскажет друзьям, знакомым, по Москве поползут слухи… Клиентуру набирают годами, а растерять ее можно за один час… Такой час, как сегодня!

— Иди, Пан, потолкуй с ним! — приказал Караваев. И это не был голос скромного настройщика автоматов. — Узнай, чего он хочет. Надо будет — зови меня…

Когда Григорьев появился в зале, Пит внимательно осмотрел его с головы до ног. Даже на вид дорогой костюм, идеально выглаженная рубашка, двухсотдолларовый галстук… Идеальная прическа: зачесанные на косой пробор волосы были уложены волосок к волоску. А туфли… Пит почувствовал себя обутым в лапти, даже захотелось спрятать ноги куда-нибудь под скатерть. Неужели он действительно подставной? Или дядя Филя что-то напутал?

— Что вы тут толпитесь? — строго сказал Григорьев охранникам. — Все равно толку от вас никакого! А этих…

Он небрежно указал на двух приходящих в себя вышибал.

— Этих рассчитать сегодня же. Я не собираюсь содержать дармоедов, не способных справиться со своими прямыми обязанностями.

Охранники разошлись, сухощавый администратор увел с собой пострадавших вышибал. Им не повезло дважды: попали под раздачу и лишились работы. Впрочем, хорошо, что остались живы… Возможно, это была подсказка судьбы: «Меняйте, ребята, профессию!»

Рядом с игровыми автоматами, у перевернутого хромированного стула, остались лишь четыре человека: Григорьев, Пит, Соболь и ухмыляющийся во весь рот Толченый. Лисицин нахально курил, выпуская дым в сторону Григорьева, и не торопился начинать разговор. Слово стоит дорого. Иногда цена ему — жизнь.

Григорьев сцепил пальцы в замок, заложив их за спину, и качнулся на каблуках.

— В чем дело? Кто вас сюда послал? — спросил он, не очень рассчитывая получить ответ.

Пит бросил окурок на зеркальный паркет и растоптал его каблуком:

— Тут непонятка нарисовалась, братское сердце. Я сказал, что хочу потрекать с хозяином!

— Я и есть хозяин…

— Да ну?! А чего тогда ты своему механику двери в кабаки открываешь?

Григорьев не помнил, когда он открывал кому-то двери, но смутился.

— Вот то-то, братан! Кончай гнать пургу. У меня времени мало. Лимит… Слыхал, наверное, такое умное словечко? Зови Караваева!

Повисло напряженное молчание. Наконец, через минуту, которая, казалось, растянулась на целую вечность, рука Григорьева нырнула в боковой карман пиджака и выудила мобильный телефон. Указательный палец быстро и энергично нажал кнопку с номером «один». Лисицин усмехнулся. Это было признанием того, кто главный в этом тандеме.

— Спускайся, Виктор, — устало произнес в трубку Григорьев. — Они хотят видеть тебя лично.

Через пару минут в зал быстро вошел Караваев. Он выглядел как настоящий пролетарий: обычные ширпотребовские штаны из плотной ткани, облегающая мускулистый торс водолазка, поверх нее кожаный жилет с несколькими карманами. Если судить по одежде, то он не мог быть даже водителем Григорьева и на социальной лестнице стоял гораздо ниже охранников в синих костюмах. Но Пит тут же ощутил исходящие от него биоволны угрозы и животной силы. Точно такой звериной энергией обладал он сам. Именно по этому признаку он понял: Фитиль не ошибся, это настоящий хозяин «Алмаза»!

А Григорьев вдруг неожиданно вспомнил, что однажды, когда они заходили в «Эльдорадо», он действительно открыл Караваеву дверь. Да и в «Сан-Мишеле»… И… Короче, бравший его на пушку Пит попал в точку!

— Поднимемся в кабинет, — с ходу предложил Караваев.

Но Пит не любил, когда кто-то пытался им управлять. Даже в мелочах. Хотя в подобном противостоянии мелочей не бывает. Капля пота или дрогнувшая губа могут привести к проигрышу еще до раздачи карт. Даже при тщательно накрапленной колоде!

— Зачем? Чтобы наш базар на пленку записывать? — Он презрительно выпятил губу. — Ты что, нас за лохов держишь?

Соболь и Толченый угрожающе насупились. Но Дядя не обращал внимания на частности. Не хочешь, не надо, это твое собачье дело.

— Что надо? В чем проблема? — сухо спросил он, колючим взглядом окидывая незваных гостей, и тем захотелось поежиться.

— Да в том, что ты здесь лоховскую играешь! Все подстроено на проигрыш, выиграть невозможно! — с напором сделал предъяву Лисицин.

— Да ну? — презрительно скривился Дядя. — Твои «быки» в рулетку выиграли? Выиграли! У нас есть видеозапись, можно увеличить и сумму подсчитать!

Пит готов был разорвать своих спутников.

— А в автоматы проиграли! — упрямо гнул он свою линию.

— Ну и что? Ты что, все время выигрывать хочешь? Нет, братан, так не бывает! Можем у кого хочешь спросить. Хоть на вашей сходке!

Дядя и Пит стояли друг напротив друга, сверлили друг друга взглядами и пытались задавить друг друга звериными биоволнами. Невидимые вихри злобной энергии сшибались, взаимно отталкивались, закручиваясь вокруг сильных жилистых тел с отчетливо выраженной черной аурой. Если бы в зале оказался опытный борец с нечистой силой, то он бы сразу распознал двух противостоящих друг другу дьяволов. Но в казино экзорцисты не заходят, тут в основном резвятся те, с которыми они борются.

— На наши сходки таким как ты ходу нет. Ни «спортсмены», ни рэкетиры, ни «апельсины» у нас слова не имеют! Таков воровской «закон»! — Пит презрительно выпятил нижнюю губу. Но на противника это впечатления не произвело.

— Ты откуда свалился, Лисица? Сейчас какой год на дворе? У синих свои «законы», у нас свои понятия! А авторитета у меня не меньше, хотя я на параше не сидел и камерную вонь не нюхал! А вот ты не по «закону» поступаешь…

— Ты меня на понт не бери! Я перед бродягами — кристально чистый человек, — с пафосом заявил Лисицин. — За это и получил корону! Я — вор. Законник! Знаешь, что это значит?

— А чего ж ведешь себя как мелкий урка? Пришел, нахамил, драку устроил, людей распугал! Где же кристальная чистота? Надо было политес соблюдать!

— Чего соблюдать?

Дядя с превосходством усмехнулся:

— Что, до буквы «п» в своем словарике ты еще не дошел? Словцо такое умное есть. Заграничное!

Серые глаза Лисицина блеснули, как блестит клинок ножа, прижатого под кадыком поперек горла. Он чувствовал, что «по базару» проигрывает своему противнику. Но любой настоящий «законник» еще и хороший дипломат. Поэтому Пит удержал себя в руках и продолжил разговор в прежнем, спокойном тоне:

— Словарик я еще дочитаю, Дядя! А вот «Алмаз» тебе придется продать!

— Продать?! — Караваев вскинул брови. У него был вид человека, которого неожиданно ударили под дых. Он зачем-то достал из кармана жилета ручку и принялся крутить в руке. Так перебирают четки, чтобы успокоиться.

— У тебя уши заложило? Да, продать.

Дядя даже покрутил головой.

— Кому? Тебе, Лисица?

 — Мне оно ни к чему, — Пит закурил очередную сигарету. — Я же не коммерс какой-то паршивый. Я деньги не зарабатываю. Я их просто отбираю, когда надо.

Вор говорил обыденно и спокойно, как говорят о деле пустяковом и давно решенном.

— Тогда кому? — Голос у Дяди сел. Хотя виду он не подавал, но заявление Пита выбило его из колеи. Слишком серьезно. Такими словами не бросаются.

— Тебе скажут, — так же буднично сказал Пит.

Ручка упала на паркет. Караваев не стал ее поднимать.

— Но кто тебя послал?

— Тебе лучше знать, — Пит снова швырнул сигарету на пол, огненные капли брызнули в стороны и медленно потемнели. — Если бы я перешел кому-то дорогу, то по-любому знал бы — кому. Или ты так много успел нагадить?

Это было прямое оскорбление. У Караваева задергалась губа, и он прижал ее пальцем.

Лисицин снисходительно рассматривал хозяина «Алмаза». По базару он проиграл, но по духу выиграл. Он находился на территории противника, а следовательно, в его власти. Если захотеть, то можно прикончить всех троих и Пыжа с его железяками заодно… Но Дядя не рискнет на крайность. Он, Пит, рискнул бы. А Дядя — нет. Потому что вылеплены они из разного теста.

— Пойдем, пацаны! — бросил он Толченому и Соболю. — Мне еще в одно место успеть надо!

Все трое направились к лестнице. Караваев остолбенело смотрел им вслед.



— Оружие всегда должно находиться в идеальном состоянии, пригодном к действию. Это дело техников-оружейников: смазка, консервация, регламентное обслуживание, мелкий ремонт, контрольная пристрелка… Но ваше дело — постоянный контроль. На самотек ничего пускать нельзя. С оружием не шутят!

Начальник службы арттехвооружения подполковник Тряпицын выглядел так же суконно и уныло, как звучала его фамилия. Он говорил правильные, но совершенно банальные вещи, известные даже салабону-первогодку. Собственно, так и полагалось, вот он и инструктировал нового начальника стрелкового полигона как положено. Возможно, даже сделал послабление, осуществляя эту важную процедуру на ходу, прямо в длинном, тускло освещенном коридоре с наглухо закрытыми и опечатанными дверями. Остро пахло оружейной сталью, твердым деревом, машинным маслом, сгоревшим порохом — словом, всем тем, чем обычно пахнет на оружейных складах и стрелковых полигонах. Мальцев всегда любил эти запахи, но сейчас и они казались ему неприятными.

Ровный монотонный голос вышагивающего рядом Тряпицына вызывал раздражение и нагонял тоску, возможно, это определялось внутренним состоянием майора. Особенно раздражало, что новый начальник не делает скидку на пятнадцатилетний боевой опыт майора, государственные награды и три ранения. Если, конечно, не считать «скидкой» то, что инструктаж проводился на ходу, вроде бы мимоходом.

— Ну, что еще? — Начальник арттехслужбы чуть приостановился, снял фуражку, провел рукой по гладко зачесанным волосам и снова надел. — Да, самое главное, времена сейчас такие, что надо особо контролировать сохранность оружия и боеприпасов! Возможны… гм, неконтролируемые утечки. Говоря прямо — хищения. Я, конечно, не подозреваю сотрудников полигона, но… С оружием не шутят!

— Я в курсе насчет оружия, товарищ подполковник! — сказал Мальцев. — Вы ведь наверняка читали мое личное дело!

Замечание прозвучало дерзко, хотя прямой цели дерзить бывший спецназовец не имел.

— Вот видите, лампочка перегорела! А это непорядок! — Тряпицын указал пальцем на темный проволочный плафон. И без всякого перехода продолжил: — Читал, конечно читал! Боевая биография, героическая, можно сказать… Но все меняется. В спецподразделении «АД» одни задачи, а здесь другие, не такие героические. Очень важно правильно списать патроны, подтвердив каждый выстрел гильзой. Очень важно провести плановые и внеплановые инвентаризации. Составить отчеты… Я полагаю, вы в курсе этих процедур.

— В курсе. До пяти тысяч выстрелов в день, это пять тысяч гильз. Никто никогда их не собирает и не предъявляет по описи!

— Гм… Ну, в общем… — На миг на лице Тряпицына появилось человеческое выражение. Но тут же пропало. — Короче, надо делать то, что требует инструкция! Как вы добьетесь результата, я не знаю, — сухо сказал он.

Тряпицын остановился возле одной из неприметных дверей полуподвального помещения, распахнул ее и по-хозяйски шагнул внутрь. Мальцеву ничего не оставалось делать, как последовать за ним. В тускло освещенной комнате общей площадью никак не больше пятнадцати метров стоял спертый дух, перебиваемый запахом дешевого одеколона. Вдоль правой стены располагались металлические шкафы с автоматами, на дверцах тусклой масляной краской были наведены неровные номера. В углу — массивный, с исцарапанной поверхностью деревянный стол для разряжания оружия, над ним пулеулавливатель на случай случайного выстрела.

За столом на неудобном стуле сидел молодой человек лет двадцати шести с короткостриженой светлой шевелюрой и тоненькой ниточкой усов над верхней губой. Он был одет в черный рабочий комбинезон. Парень читал книжку в ярком переплете и жевал резинку. В правой руке он держал «ПМ». Точнее, не держал, а вертел на указательном пальце, продетом в спусковую скобу — то в одну, то в другую сторону. Так вертят полуторакилограммовые кольты герои лихих ковбойских фильмов.

При виде вошедших он вскочил. Книжка отлетела в угол стола, «ПМ» нырнул в карман, резинка тоже куда-то исчезла, возможно, он ее проглотил.

— Товарищ подполковник, на полигоне профилактический день, происшествий нет!

— Ты что с пистолетом делаешь, старлей? — равнодушно спросил Тряпицын.

К оружию здесь относились как на кондитерской фабрике к пирожным.

— Тренируюсь, товарищ подполковник!

— Как в детективах? — презрительно бросил подполковник. — Это сказки. Выполняй нормативы по курсу стрельб, вот и станешь мастером. Ясно?

— Так точно, товарищ подполковник!

Мальцев без труда определил, что блондин только разыгрывает старание и чинопочитание. А на самом деле ему наплевать на Тряпицына с его постной физиономией и банальными фразами.

— Это старший лейтенант Рогачев, техник-оружейник, он отвечает за пистолеты, — пояснил подполковник. — А это твой начальник — майор Мальцев! Он, думаю, наведет здесь порядок!

После того как завскладом назвал фамилию Алексея, блондин в комбинезоне бросил на него заинтересованный взгляд. Почему-то от этого Мальцев испытал еще большее раздражение. Причина интереса могла быть только одна: опережающие слухи! Дескать, к нам переходит изгнанный из спецотряда супермен, будем вместе автоматы перебирать да желторотиков на огневой рубеж выводить… Чего доброго, полезут с расспросами: что там у него случилось, да за что выгнали, да что вообще за житуха в «спеце», да сколько платят, да какая выслуга? Судя по внешнему виду и манерам белобрысого старлея, пороху он не нюхал…

Мальцев невольно усмехнулся. К Рогачеву такое определение не подходит. Потому что пороху он здесь нанюхался до отвала. Целыми днями сидит и нюхает! А вот в боевых действиях не участвовал, это точно. Зато теперь сможет говорить, что нюхает порох с бывшим «спецом»…

Майор не слушал продолжавшего вещать что-то Тряпицына. Тот тыкал пальцем в какие-то исписанные корявым почерком журналы, потом извлек пару бланков, помахал ими в воздухе, губы его шевелились. Инструктаж продолжался, но мысли Мальцева были далеко от всего происходящего.

После разноса у Передреева майор не виделся ни с одним из сослуживцев. Чем это вызвано? Случайным стечением обстоятельств? Их занятостью? Или… Или они отторгли его, как здоровый организм отторгает отмерший орган? В последний вариант верить не хотелось, но человек склонен из всех возможных объяснений выбирать наихудшее. Особенно человек, который всю жизнь сталкивался с ее изнанкой и имел дело преимущественно с отбросами общества.

— Вам все ясно, майор? — спросил то ли Тряпицын, то ли Суконников, то ли как его там зовут…

— Ясно! — кивнул майор. Ему действительно все было ясно.

«Уволюсь, к чертовой матери! Небось без работы не останусь…»

— Вы ведь служили в спецподразделении «АД», товарищ майор?

Опасения Алексея полностью оправдались. Это был первый же вопрос, после того как Тряпицын ушел. Мальцев сцепил в замок крепкие пальцы с разбитыми костяшками, громко хрустнул деформированными суставами:

— Я никогда не слышал о таком подразделении, товарищ старший лейтенант, — очень вежливо ответил Алексей. — И попрошу больше не расспрашивать о моем прошлом. А сейчас предъявите мне ведомость последней инвентаризации…

«Точно, уволюсь!» — окончательно решил бывший «спец».



Карпенко однажды был в ЦК КПСС — на собеседовании, когда его назначали командовать группой «Зета». С тех пор много воды утекло, цунами демократизации развеял по ветру могущественнейшую партийную власть, как скорбный пепел из погребальной урны, но весь комплекс зданий на Старой площади сохранился, туда по-прежнему приходили на собеседование кандидаты на высокие должности, только располагалась теперь здесь Администрация Президента. Ни утверждаемые кандидаты, ни так называемые простые граждане, по праздникам торжественно именуемые народом — полновластным хозяином своей страны, особой разницы и принципиальных перемен не замечали.

Когда заурядная «девятка» с самыми обычными номерами подъехала к подъезду старомодного, но респектабельного, как «Роллс-Ройс», здания, плотный милиционер с лейтенантскими погонами и насупленным лицом подскочил к ним, как петух к проникшему на его территорию сопернику:

— Куда?! Не видишь знаков? Быстро вали отсюда, пока права не отобрал!

— Я к Стравинскому, — выглянул в окошко Карпенко.

— К кому?!

— К Стравинскому.

— К какому Сравинскому?! — разъярился лейтенант. — Дергай отсюда, я сказал!

Но тут как из-под земли рядом с машиной вырос невысокий человек в штатской одежде: костюме, сорочке, галстуке — обычной униформе чиновников. У него было добродушное розовощекое лицо и бородавка под левым веком. Карпенко показалось, что он его раньше видел.

— Почему вы не знаете фамилию советника Президента? — строго спросил он у милиционера, и лейтенант мгновенно сдулся, как воздушный шарик, из которого выпустили воздух. — На этих товарищей выписан пропуск!

— Виноват! — козырнул лейтенант и деловито отошел к воротам, будто увидел там какой-то непорядок и собирался его немедленно устранить.

— А вас, Виталий Сергеевич, прошу за мной! — Человек с бородавкой сделал приглашающий жест. — Меня зовут Роман Анатольевич. Надеюсь, оружия при вас нет?

— Нет, — качнул головой Виталий. Еще на подъезде к Старой площади он предусмотрительно спрятал «хай пауэр» обратно в «бардачок».

Они прошли через высокие массивные двери в величественный вестибюль, Роман Анатольевич показал пропуск постовому, Карпенко шагнул через рамку металлоискателя, вспыхнула зеленая лампочка. Роман Анатольевич вызвал лифт.

— Стравицкий недавно здесь, не вся обслуга его знает, — пояснил он и представился: — Я советник у товарища Стравицкого. Советник советника!

Он улыбнулся и подмигнул. Карпенко сразу почувствовал расположение к этому человеку.

Они прошли по широкому, покрытому ковровой дорожкой коридору. На подоконниках стояли цветы в горшках, в рекреациях — фикусы в кадках. Во внешней обстановке, на взгляд Карпенко, ничего не изменилось. Наверное, и дорожка та же самая, может, и цветы те же… Только на входе раньше дежурили два постовых: один — офицер Вооруженных сил, второй — КГБ. Для предотвращения сговора и переворота…

— Мой совет, — сквозь зубы проговорил Роман Анатольевич, явно опасаясь микрофонов. — Подумайте о своей официальной безопасности. Задайте вопрос о прикрытии. И гарантиях.

— Что? Каком прикрытии?

— Поймете по ходу дела.

Карпенко взглянул на застывшее лицо спутника. Сейчас оно не казалось добродушным. И он вдруг вспомнил, где видел этого человека: на обсуждении плана штурма дворца Амина! Перспективный специалист по антитеррору, он резко выступил против прямой атаки дворца спецгруппами КГБ, заявив, что это задача для мотострелков или десантников, а не для оперативных сотрудников контрразведки!

Хотя эксперт предлагал собственный план, но слушать его никто не стал: возражение только вызвало раздражение руководства, его прервали, и карьерный рост смельчака на этом совещании закончился. Штурм прошел с большими потерями, только благодаря героизму и самоотверженности исполнителей им удалось выполнить задачу, но практически все получили ранения, несколько человек были убиты… Зато те, кто планировал операцию, получили награды, стали генералами и большими начальниками, а принципиальный Роман Анатольевич встречает на автостоянке посетителей своего шефа… Но тем более к его советам стоит прислушаться!

Кабинеты и атмосфера в них тоже остались прежними. Обстановка внушала почтение и подавляла посетителя с порога. Огромные окна, высокие, с лепниной, потолки, полированная мебель, государственный флаг России, огромный портрет действующего Президента… Все это, в совокупности с серьезным, сосредоточенным лицом генерал-полковника, производило впечатление на любого, кто попадал сюда. Впечатление высших сфер, прикосновенности к государственным делам, ощущение ответственности и своей особой значимости наваливалось на плечи посетителя, располагая его к повиновению и покорности.

Впрочем, на Виталия Карпенко весь этот антураж особого впечатления не произвел. Может быть, потому, что он ничего не хотел от власти, а потому не испытывал никакой зависимости. Он стремительно пересек обширное пространство светлого кабинета и энергично пожал руку вышедшему из-за стола хозяину.

— Генерал-полковник Стравицкий Сергей Александрович, — представился тот. — Правда, сейчас без погон: действующий резерв.

Карпенко равнодушно пожал плечами. Ему не было никакого дела до подробностей карьеры неизвестного ему человека. Тем более такого, имя которого ничего ему не говорило. А в тех кругах, в которых всю жизнь вращался Карпенко, ценились не должности и слова, а фамилии и дела.

— Генерал-майор Карпенко, — соблюдая этикет, в свою очередь представился он. — Отставник КГБ СССР.

Прозвучало несколько пародийно. Раз его пригласили сюда и выписали пропуск на его фамилию, значит, все о нем здесь известно. Ну да ладно…

Стравицкий вернулся в свое кресло, предложил гостю сесть, раскрыл кожаную папку, просмотрел несколько бумаг.

Карпенко ждал. Ясное дело, что Стравицкий позвонил ему не просто так. Значит, зачем-то понадобился. Но что-то он мнется… Не знает, как лучше перейти к делу? Карпенко не собирался упрощать ему задачу.

— Вы серьезный и опытный человек, Виталий Сергеевич, — глядя в стол, начал, наконец, Стравицкий.

— Спасибо за оценку, — сказал Карпенко. — Думаю, она несколько завышена. Хотя в целом соответствует действительности.

Он хотел показать свою независимость: обычно с начальниками так не разговаривают. Но хозяин кабинета пропустил вольный тон мимо ушей.

— В Кабуле вы не придавали внимания политесу, — слегка улыбнулся он. — И в Чечне. Да и здесь, в Москве, тоже… Вы — человек дела, долга и чести. Именно поэтому мы к вам и обратились…

— Странно, — Виталий тоже слегка улыбнулся. — Я думал, что эти качества уже не считаются достоинствами.

И снова Стравицкий не обратил внимания на эту реплику. Он вынул из папки несколько листков бумаги с грифами высшей секретности и положил перед отставным генерал-майором:

— Ознакомьтесь с этими документами!

Карпенко отстранился:

— У меня нет допуска к секретным материалам. Тем более такой степени.

— Ознакомьтесь. Как инициатор проблемы, я имею право решать — кого к ней допускать!

Карпенко секунду колебался. Но интерес пересилил щепетильность. Он придвинул к себе листки, привычно пробежал взглядом, удивленно посмотрел на Стравицкого, потом прочел еще раз, уже не спеша.

Указ о создании российского дивизиона международной оперативно-боевой группы «Меч Немезиды». Перечень задач группы. Проект приказа о назначении командиром группы генерал-майора в отставке Карпенко. Проект указа о присвоении генерал-майору Карпенко воинского звания генерал-лейтенант.

Он был ошеломлен. Но умение держать себя в руках пересилило крайнюю степень изумления.

— Почему я? — невозмутимо поинтересовался он у Стравицкого, как будто речь шла об обычном кадровом решении, например о назначении его заместителем директора ФСБ, которое, впрочем, тоже вряд ли можно было бы назвать обычным.

— А как вы думаете? — вопросом на вопрос ответил тот.

Карпенко пожевал губами. Тут и думать нечего. Если бы деятельность тайной организации «Белый орёл» нашла закрепление в письменном виде, то получилось бы почти то же самое. «Белый орёл» мало чем отличался от «Меча Немезиды». Во всяком случае, по методам работы…

«Белый орёл» долго оставался невидимкой, хотя по отдельным косвенным признакам деятельность тайной организации можно было обнаружить, как астрономы по гравитационным возмущениям вычисляют сверхплотные потухшие звезды. Но если бы сидящие у телескопов аналитики не хотели обнародовать свои открытия, о белых карликах никто и никогда бы не узнал. Снайперские выстрелы в неуязвимых для закона преступных авторитетов наделали переполох в криминальном мире и породили смутные слухи, не нашедшие, однако, подтверждения, потому что проверяли их люди, не заинтересованные в том, чтобы нелепые сплетни подтвердились.

Нити организации постепенно пронизывали армию, силовые структуры, отдельные звенья государственного аппарата. Но для того, чтобы заявить о себе и заручиться поддержкой населения, требовался убедительный повод. Попытка генерала Верлинова, друга и наставника Виталия, обнародовать факты использования сейсмического оружия и перейти в наступление на своем участке провалилась, поэтому следовало найти другую перспективную карту. И «Белый орёл» повернул голову в сторону Чечни. Карпенко и в былые времена считался специалистом по этому району Кавказа. Тогда КГБ занимался ранней профилактикой, изучая возможность происхождения угрозы для государства из любой области, края, союзной и автономной республики. Майор госбезопасности Карпенко курировал Чечено-Ингушетию. В СССР торжествовал старательно насаждаемый интернационализм, поэтому любые националистические проявления пресекались железной рукой. Подпольные организации «Торжество ислама» и «Зеленое знамя» были разгромлены, а их лидеры отправлены в мордовскую спецколонию для политиков или помещены в психушки. Впоследствии это назвали преследованием инакомыслия и всячески осудили, хотя Карпенко никогда не было стыдно за проведенные операции.

И вот теперь он сидит в высоком кабинете с предложением самого необычного назначения на никогда ранее не существовавшую должность. Значит, о его деятельности в общих чертах известно генерал-полковнику Стравицкому, и он ее одобряет. Как и те, кто стоят за ним…

Специалист такого плана и требовался для того, чтобы возглавить российский дивизион «Меча Немезиды», ибо рассадник терроризма, угрожающий России и странам ближнего зарубежья, располагался именно в Чеченской Республике.

Пауза затянулась. Нарушать ее не хотелось, но бесконечно молчать нельзя. В таких делах не отмолчишься…

— Честно говоря, я ничего не думаю по этому поводу. Просто теряюсь в догадках, — Карпенко развел руками.

Стравицкий кивнул:

— Так я и думал. Что ж, объясню. Нас привлек ваш боевой опыт, знание Южного региона, особенно Чечни, а также личные качества. Думаю, нет необходимости их перечислять. Если вы согласны, я прямо при вас подпишу приказ о вашем назначении.

Что-то в этой фразе показалось Карпенко странным, но мысли напряженно пульсировали в мозгу, и обдумывать, в чем состоит странность, не было времени.

— Будут ли приняты законы, определяющие деятельность «Меча Немезиды»? — спросил он.

— Нет, — Стравицкий перегнулся через стол и, забрав документы, положил их обратно в папку. — Больше того, эти бумаги тоже будут уничтожены. Официально «Меч Немезиды» не будет существовать. Строго говоря, его деятельность не укладывается в международные законы. Да и во внутренние тоже…

— А как же…

Только сейчас Карпенко понял, что имел в виду эксперт по борьбе с терроризмом Роман Анатольевич.

— Какие, в таком случае, у бойцов группы гарантии от уголовного преследования? И в нашей стране, и за рубежом?

Стравицкий понизил голос:

— Гарантами правовой безопасности национальных дивизионов являются президенты соответствующих стран. В России все силовые министры в курсе дела. По эпизодам деятельности группы никакие улики собираться не будут, не будет производиться расследование. А без этого какое может быть уголовное преследование?

«Слабовато», — подумал Карпенко. А вслух спросил:

— Кому будет подчиняться группа?

— Номинально мне.

— А фактически?

— Фактически…

Стравицкий поднял указательный палец вверх и многозначительно подкатил глаза.

— Неужели?!

— Именно так. Думаю, это достаточная гарантия?

— Конечно, — кивнул Карпенко. А про себя подумал: «Если на деле все будет так же гладко, как и на словах».

— Так вы даете согласие?

— А финансирование?

— Отдельной строкой в военном бюджете. Секретной, без расшифровки. В достаточном объеме. Плюс самая современная техника и оружие в мире.

— Личный состав?

— Формировать группу вы будете сами.

— Здесь могут возникнуть сложности. Специфика деятельности…

Стравицкий выставил перед собой мягкую ладонь, будто отгораживаясь от собеседника.

— Я не могу вникать в частности. Кадровые вопросы возлагаются на командира группы. Решайтесь! Вы согласны?

Карпенко почувствовал себя в привычной атмосфере. Его боевой опыт и профессиональные навыки требовали реализации, и Стравицкий предоставлял ему именно такую возможность.

— Пожалуй, да.

— Пожалуй или да?

— Да!

— Тогда приступайте. Через три месяца дивизион должен заступить на боевое дежурство.

Карпенко пружинисто поднялся на ноги. Вслед за ним из-за стола встал и генерал-полковник.



Майора Шауру судил военный суд. За убийство при превышении пределов необходимой обороны.

«Льготная статья, — объяснил адвокат. — До двух лет лишения свободы. Скорей всего, дадут условно… Если, конечно, не будет привходящих обстоятельств!»

Но, судя по лицу отца потерпевшего и трех его приятелей, условным сроком дело не обойдется. Здоровенные, накачанные «быки» с бритыми бошками исподлобья рассматривали майора и ждали своего часа. Поправить решение суда для них — дело нескольких минут. Но Шауре было все равно. Он чувствовал себя виноватым. Потому что сейчас, по прошествии времени, в светлом зале заседаний, то, что произошло в темной аллее, воспринималось совсем по-другому.

— Мы просто гуляли, Олежек попросил у этого мужика… то есть у подсудимого закурить, — давал показания длиннолицый юнец, которого майор и не запомнил в тот роковой вечер.

— А он как даст ему специальным приемом, Олежек раз — и с копыт!

— Откуда вы знаете, что это был специальный прием? — без интереса спросил судья. Он был в черной мантии поверх военного мундира с погонами подполковника. Усталое лицо, резкие морщины — на вид ему можно было дать лет сорок пять, хотя опытный физиономист Шаура определил, что он на добрый десяток лет моложе.

— А чего тут знать? — оскалился длиннолицый. — Если бы просто ударил, ну разбил бы нос, и все! А тут — сразу насмерть, значит, боевой прием!

Пацан говорил грамотно, чувствовалось, что с ним репетировали. Вначале Шауру хотели подвести под другую статью — умышленное убийство, до двадцати лет. Адвокат туманно намекал, что отец убитого искал подходы к суду. Это и были те самые «привходящие обстоятельства». Наглядно это вроде бы не проявлялось. Подполковник вел процесс ровно и равнодушно: в принципе, картина была ясная. Другое дело, какой приговор он вынесет…

Но и это Шауру не волновало. Впервые в жизни он чувствовал себя убийцей.

— Скажите, подсудимый, эти мальчики представляли для вас опасность? — Адвокат потерпевшего выступал как непримиримый прокурор. — Вы сильный, опытный мужчина, десантник, а они дети! Посмотрите на них!

Зал возмущенно зароптал. Действительно, аккуратно одетые и сдержанные подростки выглядели вполне безобидно. Тем более что ножей у них сейчас не было. Да и того ножа тоже не нашли. Если судить по материалам дела, то мальчики были безоружны.

Шаура пожал плечами.

— Вы могли убежать? Ведь вы тренированный человек, вы бегаете марш-броски!

— Он не обязан убегать! — попытался заступиться адвокат Шауры, но как-то робко.

Шаура повторил свой жест. Ему хотелось, чтобы все быстрей закончилось.

— В принципе мог…

— Почему же вы убили беззащитного ребенка?!

Если бы на темной аллее зарезали Шауру, этот же адвокат с тем же самым праведным блеском в глазах защищал «ребенка», засадившего нож ему в сердце.

Майор молчал. Что тут ответить? Что его не учили убегать? Что его награждали за то, чтобы идти вперед на изрыгающие смерть стволы и убивать тех, кто за них держится? Что, вернувшись из кишащей опасностями южноамериканской сельвы в Москву, он еще не успел перестроиться на мирный лад и машинально сделал то, что следовало сделать для устранения угрозы его жизни?

— Отвечайте, подсудимый! — резко сказал судья, и Шаура понял, что его симпатии не на стороне товарища по военной службе. Впрочем, труп несовершеннолетнего подростка перевешивал весы Фемиды, и найти ему противовес было невозможно никакими словами. Если бы суд состоялся в той самой аллее через десять минут после происшествия — другое дело, но и тогда невозможно было оправдаться перед родителями и родственниками погибшего. А сейчас и подавно…

— Я не могу ответить на этот вопрос, — глухо произнес он и опустил голову.

— Нечего ответить! — выкрикнул адвокат потерпевшего.

Зал глухо зароптал. Родители погибшего, их друзья, бабушка и дедушка, соседи, сверстники — вот кто сегодня составлял здесь публику. И было нетрудно понять, как они относятся к подсудимому.

— Расстрелять его надо! — раздался истерический женский крик.

Шаура втянул голову в плечи. Если бы здесь сидели ребята из его отделения, атмосфера в зале была бы иной. И он бы чувствовал себя увереннее. Но «светить» бойцов специальной разведки нельзя. К тому же у них идет повседневная учебно-тренировочная работа, а участие в судебных заседаниях распорядком дня не предусмотрено…

— Суд удаляется на совещание для вынесения приговора…

Приставы вытеснили шумящих родственников из зала. Шаура со своим адвокатом остались на твердой полированной скамье за столом защиты. Майор старался не смотреть в сторону открытой двери, из-за которой на него бросали волчьи взгляды два бритоголовых качка. Они словно блокировали выход.

— Не нравится мне его настрой, — адвокат аккуратно причесал редеющую шевелюру и отряхнул пиджак от перхоти. — Может вызвать конвой и взять под стражу…

— Мне все равно, — вяло ответил Шаура. — Лишь бы скорей все кончилось.

В это время у входа в зал возник легкий шум.

— Куда прешь!

— Спокойно, детка!

Качки исчезли из дверного проема, и в зал быстро вошел плотный мужчина средних лет с уверенными манерами человека, привыкшего побеждать. Шаура узнал в нем «спеца» из КГБ, который когда-то читал им лекцию по тактике боя в здании. Как его фамилия? Ах да, Карпенко!

Вошедший быстро подошел к подсудимому, попросил адвоката оставить их наедине и без предисловий сказал:

— Я генерал-лейтенант Карпенко…

— Я вас помню.

— Вас уволили из подразделения, вы это знаете?

— Нет! — встрепенулся Шаура.

Хотя он и ожидал такого финала, но не думал, что он наступит так быстро.

— Вчера подписан приказ. Расконспирация, предание суду, ну и все такое…

— Вот, значит, как…

Шаура провел рукой по лицу. Новость взволновала его не меньше, чем ожидаемый приговор. Может, даже больше. Потому что разорвалась связь с боевыми товарищами, отцами-командирами, ответственной государственной службой… Показалось, что больше ничего не остается! Специальная разведка полностью заполняла его жизнь! А кто он теперь?

— Я предлагаю вам службу под своим командованием в составе специальной оперативно-боевой группы по борьбе с терроризмом, — неожиданно заключил Карпенко. — Ваше решение?

— Какое там решение… Сейчас за меня там решают! Вот вынесут приговор, может, прямо отсюда увезут в тюрьму…

— Нет. Вас оправдают.

— Что?!

— Вас оправдают. За отсутствием состава преступления. Я не силен в этом крючкотворстве, но вы защищались от нападения, вас не за что отправлять в тюрьму.

Шаура бросил на неожиданного заступника внимательный взгляд. Уж очень уверенно он говорил. И сюда зашел явно не потому, что проходил мимо.

— Вы так думаете?

— Нет. Я это знаю.

— Давайте подождем, чем это кончится.

— Не возражаю.

Через полчаса суд действительно оправдал майора Шауру как действовавшего в пределах необходимой обороны. Родственники погибшего возмущенно зашумели. Качки, скрежеща зубами, первыми выскочили на улицу, явно рассчитывая на реванш.

Карпенко похлопал оправданного по плечу:

— Видишь, у нас справедливый суд!

— Действительно, — Шаура вытер платком вспотевший лоб.

— Я даже не ожидал, что на судью так подействует моя речь, — самодовольно сказал адвокат.

— Что решил? — спросил Карпенко.

— Я согласен! — радостно выдохнул Шаура. Формулировки приговора официально расставили все по местам, и он уже не чувствовал себя убийцей. Будто камень с души свалился! — Только… На выходе могут быть проблемы…

— Проблемы? — Карпенко презрительно выпятил губу. — Этих бандюков четверо, а нас трое. Не справимся, что ли?

Действительно! Главное не сила и не количество противника. Главное — моральный дух! А к майору Шауре возвращался обычный боевой настрой и установка на победу в любых, даже самых неблагоприятных условиях.

— Да конечно справимся! — окрыленно согласился Шаура.

Они вышли из здания суда, на крыльце их встретил разбитной парень приблатненного вида с цепким взглядом прищуренных глаз.

— Майор Королев, — представил его Карпенко.

Шаура и Королев обменялись рукопожатиями. За ними внимательно наблюдала четверка бритоголовых. Резкое изменение обстановки им явно не нравилось.

— Эй, пацаны, есть проблемы?! — скривив губы и по-блатному растягивая слова, спросил Королев, небрежно распахивая куртку. Волчьи взгляды уперлись в открытую кобуру с торчащей наружу рифленой рукояткой. Потом оценивающе прошлись по лицам и фигурам Шауры и его новых друзей. Очевидно, результат сканирования оказался неутешительным: четверо качков мрачно переглянулись, сплюнули злобно на асфальт и молча направились к остановке машин.

— Вот и все, — перевел дух Шаура.

— Нет, не все, — поправил его Карпенко. — Это только начало.



— И что это все значит? — Григорьев до крови прокусил нижнюю губу и время от времени начинал непроизвольно барабанить пальцами по колену, тут же накрывая их ладонью другой руки.

Караваев сидел в директорском кресле за полированным столом Григорьева и, оцепенело глядя перед собой, пил «Мартель», а хозяин кабинета пристроился на боковом диванчике, откинув голову на высокую спинку. Ему тоже хотелось выпить, но никто не предлагал. Мерно и равнодушно отсчитывали время большие напольные часы «Zenite» в полированном ореховом корпусе, приобретенные Паном у одного из известных столичных антикваров.

Раз-два — мерно раскачивался тяжелый маятник с желтым, похожим на солнце кругом, отсекая от жизни и отбрасывая в вечность уходящие минуты. Раз-два… Так он раскачивался добрых сто лет: слева направо, справа налево — из крайности в крайность, золотую середину на Руси никогда не жаловали, умеренность не ценили, а когда маятник занимал среднее положение, то временно, ибо это означало непорядок: завод кончился или пружинка сломалась…

Раз-два, раз-два… Сейчас старинные часы отсчитывали новое время для фирмы «Удача», для казино «Алмаз» и для Караваева с Григорьевым. Для них — в особенности. Потому что рулетка будет крутиться и при других хозяевах, и бармену найдется работа, и охранникам, и официантам, а тем более голоногим девочкам… Никого не обидят. Только Дядя и Пан все потеряют. И деньги, и квартиры, и машины, и дорогие костюмы… А главное — положение потеряют. А следом — головы. С бедными и слабыми сейчас не считаются — говорят, время такое. Но время всегда одинаковое — старинные часы это подтвердят. Люди такие!

Изменились люди, другими стали… А часы и время все те же. Качается ореховый маятник, тускло блестит золотое солнце, уходят минуты жизни…

На мониторе видно, как бандиты погрузились в свой «Мерседес» и выехали со стоянки. Несколько охранников с видом победителей показали им вслед непристойные жесты и направились по своим местам. Для всех, кроме Караваева и Григорьева, инцидент был исчерпан. В игровом зале поредевшие игроки взбодрились виски и коньяком и вновь вернулись к столам. И новые гости появляются на пороге, успокоившийся администратор встречает их дежурной улыбкой.

— Это значит, что у нас хотят отнять бизнес, — сипло сказал Караваев. — Как у последних лохов!

Виктор выглядел подавленным. Его кожаная жилетка висела на спинке кресла, рукава водолазки задрались почти до локтей. Он одним глотком допил коньяк и со стуком поставил бокал на стол.

— Только вот им всем! — Дядя свернул дулю и показал ее почему-то внешнему монитору. — Я разберусь, кто за этим стоит, и дам «обратку»!

— За этим могут стоять только серьезные люди, — сказал Григорьев, сцепив руки на колене. Пальцы правой руки все еще дергались. — Очень серьезные!

— Ясное дело! Раз они поперли, то все варианты продумали… Знаешь что, давай сегодня здесь заночуем! Запрем этаж, поставим охрану, дверь железная…

— Давай, давай, — кивнул Пан, чтобы успокоить напарника. — От них всего ждать можно. Надо пересидеть пару дней…

А сам подумал, что это все фигня: всю жизнь за железной дверью не просидишь!

— Но кто за ними стоит? Кто?! Кто?! — Дядя стукнул кулаком по столу. — «Синие»? Но с чего вдруг они на нас поперли?! И почему братва за нас не подписывается — ведь завтра «синие» могут и к ним прийти!

— Стоп! — От внезапно пришедшей мысли у Григорьева перехватило дыхание. — Знаешь, чья эта работа?

— Чья?! — вскинулся Караваев.

— Этого хмыря из комиссии по азартным играм! — Дядя вскочил и двумя руками оперся на стол. Его лицо приблизилось к лицу компаньона. — Может, не его самого, но ветер дует из этого осиного гнезда!

— Думаешь, городская власть натравила на нас «синих»?!

— Сто пудов! Больше некому! Мы же нарушили их правила, отказались платить по их ставкам! Такое не прощают. Думаешь, случайно к нам зачастили пожарники, налоговики, санинспекция? От них-то мы откупились, вот тогда в ход пошли «синие»! Это и есть их козырная карта!

Караваев обхватил голову руками и задумался.

— Если так, то это все объясняет. И почему братва осталась в стороне — тоже ясно… Но тогда… Против власти не попрешь!

— Так чего делать?

Караваев вскинул голову, долгим взглядом уставившись на компаньона. Они давно знали друг друга и научились понимать практически без слов.

— А чего делать, — наконец нарушил молчание Дядя. — Сохранить то, что можно. И перебраться в другое место. Куда-нибудь на периферию. В конце концов, на Москве свет клином не сошелся. Деньги можно делать где угодно. Выбрать любой южный городишко и перебраться туда. Например, в Тиходонск!

— Почему именно в Тиходонск? — печально спросил Пан.

— По двум причинам… — Караваев встал, прошелся по кабинету. — Игорный бизнес на Дону не развит, есть возможность хорошо развернуться… К тому же там все дешевле: земля, квартиры, чиновники…

Григорьев подавленно молчал. Ему совсем не нравилась идея уходить из Москвы.

— А главное, нам все равно придется переезжать туда через несколько лет, — Караваев наклонился и теперь говорил своему приближенному в самое ухо. — Потому что готовится решение на правительственном уровне: все азартные игры будут разрешены только в специально отведенных зонах. И одна из таких зон расположится как раз под Тиходонском…

Караваев выпрямился и уже в полный голос сказал:

— А главное — там тепло, замечательные фрукты-овощи! В Москве таких не купишь…

Дядя подмигнул, но Григорьев видел, что тот успокаивает сам себя.



Они были чем-то похожи. Нет, не чертами внешности. Просто и Карпенко, и Черкасов были выращены в одном инкубаторе, оба прошли огонь, воду и медные трубы службы в органах госбезопасности, оба участвовали в боевых операциях, и тот и другой достигли генеральских погон… Эти мужчины несли на мощных плечах бремя государственной власти, они привыкли отдавать приказы и решать судьбы других людей, а потому излучали властную уверенность и чисто физическое превосходство над всеми другими. У обоих были деформированные уши борцов, «набитые» костяшки пальцев, характерные для боксеров и рукопашников, жесткие прищуры профессиональных стрелков.

Только Черкасов два года назад неизвестными путями вдруг стал банкиром, и теперь в их облике можно было отыскать все больше отличий. Начать с того, что Карпенко на служебном «Авенсисе» приехал в элитный поселок на Рублевке и долго ждал разрешения, чтобы миновать шлагбаум, потом внутренняя охрана пропустила его на территорию шикарного особняка, который принадлежал бывшему сослуживцу. И хотя обнялись они вполне искренне, Карпенко на миг ощутил чувство ущербности, как бедный родственник, приехавший к разбогатевшей родне.

— Ну, рассказывай! — Черкасов хлопнул его по плечу. — Как живешь? Кого из наших встречаешь? Какие новости?

Карпенко открыл было рот, но не успел ничего сказать.

— Пойдем в столовую! Я сказал повару, чтобы приготовил что-нибудь вкусное, сейчас перекусим.

Черкасов располнел, выражение лица неуловимо изменилось, к тому же он приобрел привычку ходить в домашнем халате, из-под которого выглядывали голые волосатые ноги.

— Или хочешь, пока поплаваем в бассейне!

Стройная девушка в строгом черном платье с белым отложным воротничком принесла хозяину телефон. У входа в просторный холл стоял молодой человек с микрофоном в ухе и смотрел в пространство перед собой, но Карпенко чувствовал, что он внимательно наблюдает за гостем.

— Больше не соединяй меня ни с кем, — закончив разговор, Черкасов возвратил трубку девушке. — Кроме… Ну, сама знаешь!

— Я вижу, у тебя большой штат обслуги.

— Да… Ты знаешь, это очень удобно!

— Наверное…

«Но всем надо платить…» — эту часть фразы Карпенко не произнес. Он уже начал жалеть, что приехал. Хотя никаких поводов к этому старый сослуживец не давал.

Они сели на большой кожаный диван за овальный столик со стеклянной поверхностью и бронзовыми ножками в виде львиных лап. Девушка принесла два стакана — виски со льдом.

— Давай за встречу, — сказал Черкасов, поднимая свой стакан.

— Не могу. Я ведь за рулем.

— Ну-у-у…

Черкасов скривился:

— Кончай…

— И с оружием…

— А кого тебе бояться?

— Ситуации. Если я попаду в аварию или применю оружие, а в крови найдут алкоголь…

— Ерунда! Придешь ко мне, и я тебя отмажу. Даже если ты застрелишь по ошибке не того, кого надо!

— Я вижу, что ты стал еще могущественнее, чем раньше. Раз так — давай. За встречу!

Карпенко сделал маленький глоток. Он не любил виски. Но сейчас напиток ему понравился. Однако повторять глоток он не стал и поставил стакан на стол.

— Встречал кого-нибудь из наших? — повторил Черкасов свой вопрос и залпом выпил.

— Слава Борисов звонил на День чекиста. Он сейчас в каком-то то ли фонде, то ли банке.

— Знаю, со Славкой мы частенько контачим. Помнишь, как мы замышляли перевернуть мир?

— Да-а-а…

— Молодые были, глупые…

— Ну, не такие уж молодые. Да и не особенно глупые…

— А Верлинов где? Что-то он пропал с горизонта…

— Я знаю, что он уехал начальником ФСБ куда-то в Сибирь. С тех пор ничего о нем не слышал.

— Да-а-а, — Черкасов откинулся на спинку дивана. — «Белый орел» распался… Этого и следовало ожидать! А ведь кое-какого шороху мы все же навели! По глупости…

— Да что ты заладил про глупость! — раздраженно сказал Карпенко. — Что такого глупого мы сделали?

— Мы думали, что власть валяется на земле и ее легко подобрать нескольким смелым ребятам, умеющим владеть оружием!

— И что?!

— Да то! А на самом деле это не так. Власть лежит не на земле, а в банковских сейфах! Причем не наших банков! И добраться до нее ой как нелегко! Особенно без других денег — еще более крупных!

— Ну, оружие тоже не последний аргумент.

— Но и не главный! Оружие стреляет, когда и куда хотят деньги! И не стреляет, когда этого хотят деньги!

— Что ж, может быть, — неопределенно сказал Карпенко.

— Чем ты занимаешься сейчас? — поинтересовался Черкасов. — Я тебя сколько раз звал к себе! Будешь замом по безопасности, получишь оклад десять тысяч зелени…

— Десять тысяч долларов?!

— Ну да, — кивнул Черкасов. — Плюс представительские, оплата бензина, безлимитная мобильная связь, премии…

— Богато живете! — присвистнул Карпенко.

— Не жалуемся. Тут совсем другие деньги. Да и вообще, знаешь, какие сейчас аппетиты? Пришел какой-то хрен, показал удостоверение полковника Службы безопасности, сослался на своего генерала и попросил два миллиона. Долларов, разумеется…

— Ничего себе! А он знал, кто ты такой?

— Ну а как иначе? — Черкасов налил еще виски. — Они же «пробивают», перед тем как идти… Я думал, он насчет генерала темнит. Нет, дал номер, я позвонил, тот пришел на встречу — действующий генерал! Общих знакомых нашли…

— Ну и чем дело кончилось? — нетерпеливо спросил Карпенко. — Упер ствол ему между глаз и дал по яйцам?

Старый товарищ поморщился:

— Да нет, что ты! Отдали деньги. Раз такой уровень, то возражать трудно. Тем более, они на нас серьезную компру накопали…

— Два миллиона долларов отдали?! — ужаснулся Карпенко.

Черкасов пожал плечами:

— А куда деваться?

Карпенко почувствовал себя дураком. Он пришел пригласить Черкасова своим заместителем на денежное содержание в сорок тысяч рублей в месяц. С постоянным риском для жизни и для собственной задницы, которой можно вдобавок сесть на скамью подсудимых. Да, это была глупая мысль. Черкасов прав: некоторые, повзрослев, так и не поумнели. Что ж, все ясно. Хорошо, что он не успел сделать старому товарищу такое дурацкое предложение!

— Так что, пойдешь ко мне замом? — спросил банкир.

Надо было выходить из тупиковой ситуации.

— А девчонки хорошие у вас в банке есть? — весело спросил он.

— А то! — залихватски вскинул голову Черкасов. — У нас все есть! Классные девочки, пальчики оближешь!

— Здорово! Тогда я подумаю! — Карпенко встал. — Мне надо идти.

— Куда идти? Сейчас сядем обедать!

— Извини, дружище, в другой раз. У меня важная встреча…

Внутренний охранник проводил его до ворот и передал внешнему. Черкасов сел обедать в одиночестве. Он долго размышлял, зачем приходил бывший сослуживец. И пришел к выводу, что тот хотел занять денег, но постеснялся. Это была правдоподобная версия, которая все объясняла.



Впервые за несколько месяцев Дядя объявил общий сбор. Бригадиры были вызваны прямо в «Алмаз», хотя, конечно, не в игорный зал, а в офис.

Первым прибыл долговязый шатен с черными, глубокими, как омут, глазами и крючковатым носом по кличке Жердь. Он командовал вконец отмороженной бригадой из двенадцати человек. Они могли поставить на уши средних размеров город. Потом приехали еще трое доверенных и авторитетных лиц. Юрий Кудаков по кличке Шнур, Максим Аркадаков по кличке Харли и Сергей Жигалов по кличке Арно. Это была старая гвардия. Они следовали понятиям и придерживались традиций. Молодые, едва обретя силу, сразу шарахались в сторону: откалывались и самостоятельно «рубили бабки». Очень скоро многих из них убивали.

Караваев обвел взглядом каждого из присутствующих. Невольно отметив для себя такие мелочи, как то, что у Харли появилась седина и волосы заметно поредели, что Шнур уже не так высоко держит голову и у него обозначился двойной подбородок, что морщин на лице Арно заметно прибавилось. А Слон вообще съехал с катушек и лежит в психушке, Гном — инвалид, Крокодила и вовсе похоронили… Время не щадит никого, даже самых беспощадных. Скоро произойдет смена декораций… А на кого тогда опираться?

Он тряхнул головой, отгоняя печальные мысли.

— В столице стало тесно, цены растут. Вложения уже не окупаются. Я принял решение о переносе части дел на периферию. Там все дешево: квартиры, рабочая сила, чиновники… А прибыль на вложенный рубль гораздо выше, чем здесь. Тем более что скоро игровому бизнесу в Москве конец.

Прибывшие переглянулись. Все уже слышали о «наезде» на «Удачу». Но правила требовали делать вид, что никто ничего не знает. Чтобы Дядя мог сохранить лицо. Дескать, не его выпихивают из Москвы, а он сам принял такое решение.

— Верно, — Шнур налил себе стакан пива и жадно выпил, оставив вокруг рта неряшливые следы пены. Которые, впрочем, тут же стер рукой. — Провинция превращается в этот… как его? Клондайк.

— Надо перебираться в Тиходонск, — Дядя бросил на Шнура недовольный взгляд, и тот замолчал. — Город богатый, правильный, там живут по понятиям. И игровая зона будет рядом. Только…

— Нас там никто не ждет, — мрачно сказал Арно.

— Верно. Там заправляет какой-то Козырь. Кто он такой? Никто! Так, мелочовка… Но город держит крепко. Впрочем, думаю, этот вопрос мы решим?

— А чего не решить, — пожал плечами Жердь. — Не первый раз.

— Решим, — поддержал его Харли.

Арно опустил взгляд, будто расправляя складку на брюках, но молчать не стал.

— Вначале надо перетереть с этим Козырем, — сказал он. — По-хорошему.

Жердь качнул головой:

— А я по-другому думаю.

— Как ты думаешь? — криво усмехнулся Арно. Он хорошо знал сотоварища и предвидел ответ.

— Я думаю, что не надо раньше времени их будоражить. Вначале грохнуть Козыря, а потом тереть с тем, кто останется. Сговорчивей будут!

Караваев покачал головой:

— Те времена уже прошли. Дикий передел со стрельбой и взрывами закончился. Сейчас мы должны быть бизнесменами. А они начинают с переговоров.

— А когда не договорятся, обращаются к нам, — процедил Жердь. — И кончается тем же самым: мы стреляем и взрываем. Но это твое дело, как решить.

— Надо будет — постреляем! А пока встретимся с ним как деловые люди и все обсудим, — солидно сказал Караваев. — Нам, главное, зацепиться… Пусть поедет Пан…

Дядя чуть повернул голову в направлении молча сидящего на диване Григорьева. Собравшиеся того недолюбливали, хотя и вынуждены были терпеть. Он не имел никакого отношения к блатным. Начинал с фарцовки на улице Горького между «Националем» и «Интуристом». Шмотки, потом валюта. На этой стезе сошелся с Дядей, который доил фарцовщиков, — слова «крыша» тогда не знали. Коммерс по жизни, чужак. Белая ворона, прибившаяся к черной стае. И прозвище у него было искусственным, отражавшим не отношение к нему братвы, а его отношение к дорогим красивым вещам и природное высокомерие. Караваев осмотрел собравшихся, готовясь подавить недовольные высказывания. Но никто не стал выступать. Только Шнур ерзал на месте, глядя куда-то вниз и криво улыбаясь.

— Дипломатии ему не занимать, прикид клевый, вид представительный, опыт переговоров есть… Да и по Москве его многие знают, а это очень важно! — подвел итог Караваев. — Конечно, дадим ребят в сопровождение…

— Слышь, Пан, а правда базарят, что твои шкары две тонны баксов тянут? — с издевкой спросил Шнур.

— Врут. Не баксов, а евро. И не две, а тысячу девятьсот пятьдесят!

Григорьев выгнул назад и без того прямую спину, надменно запрокинул голову, повернулся к Караваеву:

— Так чего им выставлять-то?

Дядя выругался про себя. Зачем Пан дразнит братву? Его и так, мягко говоря, не очень любят! Но вслух он своего недовольства не выразил.

— Поговори с этим Козырем, объясни что к чему. Спокойно, без нажима, — Дядя многозначительно поднял вверх указательный палец. — Скажи ему, что места всем хватит. Мы ему не помешаем, он нам… Пусть не волнуется. Короче, ты едешь как дипломат. А если дипломатия не поможет, поедет Жердь.

Жердь мрачно усмехнулся.



Выпустив три очереди, он наклонился к подзорной трубе и убедился, что все девять пуль попали в центр мишени. Теперь следовало усложнить задачу. Сейчас он хотел разрезать мишень на четыре части. Автомат привычно прыгнул в плечевую выемку. «АКС-74У» — это не излюбленный террористами всего мира «Скорпион», его хают все кому не лень. Но Мальцев придерживался самокритичного мнения: нет плохого оружия, есть плохие стрелки!

Длинная очередь вертикально, снизу вверх, по линии отдачи. От боковых смещений оружие удерживал крепкий захват, как будто оно было зажато в прицельном станке. Теперь длинная горизонтально… Но мишень не развалилась!

Он прильнул к окуляру и в мутном мареве тридцатикратного увеличения рассмотрел на зеленом фоне поясного силуэта ровные строчки пробоин. Они действительно образовывали крест, хотя и не идеальный. Но плотность была недостаточной, чтобы разрезать толстый картон. Из-за естественного рассеивания посадить пули ближе друг к другу невозможно. Вот если увеличить калибр… Или стрелять разрывными…

Он разочарованно сплюнул.

— Не расстраивайтесь, молодой человек, — раздался за спиной незнакомый низкий голос. — Для этой хлопушки очень неплохо. Я бы даже сказал — великолепно!

Мальцев чуть не вздрогнул от неожиданности и резко обернулся. Полигон закрыт, он остался один, и никто посторонний не должен здесь находиться. Не имел права, а кроме того, физически не мог попасть на запертую и охраняемую территорию. Правда, часовые-срочники не отличаются особым рвением в несении службы. Но забор с колючей проволокой… Эти мысли пронеслись в голове майора очень быстро, но он никогда не полагался на мысли, слова и прочие эфемерные категории. Поэтому автомат развернулся вместе с ним, а ведь в магазине оставался еще десяток патронов!

Однако суровое лицо незнакомца с перебитым носом и шрамом, пересекающим левую бровь, остановило движение автомата и перевело мысли Мальцева на другие рельсы. Ясно было, что это кто-то из своих. Крепкий высокий мужчина вел себя как хозяин, как будто он был здесь завсегдатаем, и сейчас в его приходе тоже не было ничего удивительного.

— Вы кто? — спросил Мальцев. Но вопрос повис в воздухе. Взгляд мужчины был устремлен не на Алексея, а за его спину, на мишень.

— Разрезать ее хотел? — задумчиво произнес он. — Не вышло, значит… Ну-ка, давай я попробую…

Несмотря на то что пришелец внушал чувство доверия и превосходства, давать ему оружие Мальцев не собирался. Потому что чувства это одно, а автомат — совсем другое. Но тот ничего и не просил. Он сунул руку под плащ и мгновенно вынул ее обратно с зажатым в кулаке пистолетом. Совершенно незнакомым, что было очень удивительно, ибо Мальцев знал по справочникам все пистолеты мира, а большинство из них держал в руках.

— Посторонись, Алексей! — попросил он.

Вконец ошарашенный Мальцев механически отступил.

«Откуда он меня знает?» — растерянно подумал майор, начиная понимать, что все, что происходит, происходит неспроста.

Незнакомец двумя руками вскинул пистолет, прицелился. Уже смеркалось, воздух стал синим, зеленая мишень потеряла резкость контуров и почти сливалась с травой. Если бы трава не начала желтеть, ее уже нельзя было бы различить.

«А как он без бинокля и трубы рассмотрел пробоины в мишени?»

«Бах! — фиу…»

Специфический звук мощного патрона — удар звуковой волны и сопровождающий то ли свист, то ли эхо… Так бьет «Магнум-44», или 357 «Магнум»… Барабанные перепонки заныли, и Мальцев поспешно засунул в уши гильзы от «ПМ» — так спасают слух российские стрелки, в отличие от своих европейских коллег, не выходящих на линию огня без наушников. Хорошо, что они на воздухе, — в закрытом тире можно было оглохнуть! Что же это за пушка такая?

«Бах! — фиу… Бах! — фиу… Бах! — фиу…»

Большой и даже на вид увесистый пистолет вместе с грохотом выплевывал струи красно-зеленого огня, которые выдавали, что в порох добавлены специальные присадки для катализации горения, увеличивающие резкость боя. Изнеженные европейцы еще специальные очки надевают, чтобы предохранить глаза от инфракрасного излучения.

«Бах! — фиу… Бах! — фиу… Бах! — фиу…»

Пистолет уверенно смотрел в цель, не подскакивая и не дергаясь. Оружие и стрелок явно стоили друг друга. На шестнадцатом выстреле мишень развалилась.

Незнакомец выщелкнул двухрядный магазин, вставил новый и привычным жестом спрятал оружие под плащ.

— Что за ствол? — спросил Мальцев, не сумев сдержать любопытство.

— «Вектор». Слыхал?

— Слы-ха-ал…

Действительно, о сверхновой и суперсекретной отечественной разработке приходилось только слышать. Хотя спецгруппу «АД» обещали вооружить ими, Мальцев не дождался этого момента.

— Патрон посмотреть можно? — Майор аж слюну сглотнул.

Незнакомец покачал головой:

— Пока нет. Это секретная разработка.

— Пока? Почему «пока»?

— Я генерал-лейтенант Карпенко. Формирую особую оперативно-боевую группу. Предлагаю вам войти в нее. Тогда «Вектор» станет вашим штатным оружием.

Мальцев подтянулся и уже совсем иначе посмотрел на позднего гостя. За время службы он неоднократно слышал о Виталии Карпенко. Про него среди бойцов спецподразделения «АД», да и других силовых подразделений ходили самые настоящие легенды. Верилось в них с трудом, но в большинстве случаев находились очевидцы, а то и участники невероятных операций. Ведь мир «спецов», как и любой профессиональный мир, достаточно тесен. Пожалуй, еще тесней всех остальных…

И вдруг человек-легенда как из-под земли появляется на обычном стрельбище… И этот факт для майора Мальцева был еще невероятней, чем все остальные вместе взятые.

— Товарищ генерал! — Когда до него, наконец, в полной мере дошло, кто перед ним стоит, Алексей машинально принял стойку «смирно». — Начальник полигона майор Мальцев! Происшествий на вверенном мне объекте нет!

— Есть, майор, есть! — Неожиданный визитер усмехнулся. — Две доски в заборе выбиты, небрежно несущий службу часовой связан, его оружие я оставил на рубеже готовности.

— Виноват… Но…

— Сейчас разговор не об этом. Вам нравится командовать полигоном?

Мальцев помотал головой. У него даже в горле пересохло от волнения.

— Я уже решил написать рапорт. Ищу любую работу.

— Я изучил личное дело, и твоя работа мне нравится, — Карпенко перешел на более доверительный тон. — Нашей задачей будет физическое уничтожение террористов. Если такая работа тебя устраивает…

— Когда разрешите приступать, товарищ генерал-лейтенант?

Карпенко усмехнулся еще раз:

— Как только сдашь дела. И заделаешь дыру в заборе. Я, знаешь ли, люблю порядок. Да, пойди развяжи этого засранца. Объясни, что в боевых условиях он был бы трупом.

— Есть, товарищ генерал-лейтенант! — Мальцев даже попытался щелкнуть каблуками, но он был обут в кроссовки, поэтому у него ничего не вышло.



«Каждому — свое» — еще древние римляне придумали эту поговорку, но она актуальна и поныне. Многие россияне имеют дачи и машины. Но у одного это трехэтажный особняк с бассейном и сверкающий лаком джип «Лексус», а у другого — железнодорожный контейнер на шести сотках и ржавый «Запорожец». В статистике и налоговых сводках качественные отличия мудро не учитываются, поэтому в документах они выглядят совершенно одинаково, поддерживая миф о растущем благосостоянии граждан.

Если генерал Черкасов относился к первой категории даче- и автовладельцев, то полковник Анисимов — явно ко второй. Правда, контейнер он давно обложил кирпичом и пристроил к нему еще две комнатки, а вместо анекдотического «Запорожца» ездил на престижных тридцать лет назад «Жигулях-тройке» с дважды переваренными порогами, но, по большому счету, дела это не меняло.

Затормозив у хлипкого забора, Карпенко подумал, что, насколько разительно отличается обстановка, окружающая генерала и полковника, настолько различным окажется их мировоззрение. И ответы на его предложение тоже окажутся диаметрально противоположными.

«Мир хижинам, война дворцам»? Изначально лозунг совершенно бредовый, но если проехаться по Рублевке, то справедливость коммунистического призыва представляется не такой уж спорной… О чем думают они — там, наверху? Что в случае опасности для страны богатенькие и наделенные привилегиями буратины с оружием в руках защитят идеалы анархического капитализма? Что новые русские и высокопоставленные чиновники будут с гранатами бросаться под танки, грудью закрывать амбразуры, стоять насмерть, прикрывая отход своих товарищей, и проявлять другие чудеса самоотверженности и героизма? Да нет, не могут они такого думать, не полные же они идиоты… Тогда на что надеются? Что ничего не произойдет и помощь народа им не понадобится? Что в случае опасности успеют свалить за кордон? Или вообще не задумываются о завтрашнем дне, досыта теша свои потребности сегодня? Скорей всего, что так…

Карпенко взглянул на часы. Семь пятьдесят. Анисимов должен возвращаться с утренней пробежки. Он следит за собой и тщательно поддерживает физическую форму. Значит, надеется вернуться в строй…

Из рощи выбежал человек в синих, с белой полоской тренировочных штанах и в обычной белой майке. Бежал он достаточно резво, крепкие ноги в кроссовках легко отталкивались от схваченного утренним заморозком проселка, голый торс бугрился мышцами. Бегун приближался. Карпенко никогда не видел Анисимова, а фотография в личном деле была старой, поэтому наверняка узнать его он не мог. Но трудно предположить, что рядом живут два любителя утренних пробежек с одинаковыми привычками и что бегают они в одно время. Тем более что проводивший рекогносцировку на местности Королев говорил только об одном. К тому же он бежит именно к калитке анисимовского адреса и настороженно рассматривает черный «Авенсис».

Карпенко распахнул дверцу и вышел из автомобиля. Осень все больше вступала в свои права, и утро сегодня выдалось весьма прохладным. К тому же дул сильный ветер, Карпенко даже запахнул плащ под горло и зябко поежился. Как он бегает голым в такую погоду? Хоть бы куртку надел…

Морозоустойчивый бегун подбежал вплотную.

— Вы к кому? — сурово спросил он.

— Полковник Анисимов? — Карпенко шагнул навстречу кряжистому мужчине с волевым лицом и плотно сомкнутыми губами. От его разогретого тела шел пар.

— Точно, — ответил полковник, успокаивая дыхание. Изо рта у него тоже шел пар. — А кто вы?

Карпенко представился.

— Чем обязан? — Колючий взгляд бегуна не стал мягче.

— Евгений Семенович, давайте присядем в машину и поговорим, — сказал Карпенко и, не дожидаясь согласия собеседника, вернулся в теплый, прогретый печкой салон.

Анисимов колебался недолго, если он вообще колебался. Потянув на себя ручку дверцы, полковник открыл ее и привычно плюхнулся на пассажирское сиденье. Дверь мягко захлопнулась, отрезая внешние звуки и пронизывающие порывы ветра. За тонированным стеклом прошла полная грузная женщина с полным ведром краснобоких яблок. Из соседнего двора выгонял серую «Волгу» мужчина в сером пальто и такой же буклированной кепке. Поселок просыпался и погружался в обычную дневную жизнь. Каждый торопился по своим делам, и никто не обращал внимания на сидящих в черном «Авенсисе» двух мужчин. Тем более что они ничем не привлекали постороннего внимания. Конечно, их разговор мог вызвать интерес у любого, но снаружи его никто не мог слышать.

— Я буду краток, Евгений Семенович, — медленно, с расстановкой начал Карпенко, поворачивая лицо с рельефно очерченными скулами в сторону Анисимова. — Возможно, вам приходилось слышать мою фамилию…

Карпенко сделал короткую паузу, но, поскольку собеседник никак не отреагировал, продолжил:

— Вас уволили по отрицательным мотивам, причем, на мой взгляд, совершенно необоснованно. И я решил предложить вам работу.

— А кто вам сказал, что я ищу работу? — спросил отставной полковник.

— Но вы же не собираетесь жить на неполную пенсию? — удивился генерал.

— Я собираюсь жить. Хорошо или плохо, но жить. Поэтому ваше предложение не представляет для меня интереса!

— А разве вы выслушали мое предложение? — еще больше удивился Карпенко. — По-моему, я еще не успел ничего вам сказать.

Анисимов прищурился. Фамилия Карпенко ему была более чем знакома. Поэтому двух мнений относительно характера предлагаемой работы возникнуть у него не могло. Но… Отторгнутый Системой, которой служил верой и правдой, он стал другим человеком. В душе произошел коренной перелом. Другие ценности, иные предпочтения… За последнее время он успел привыкнуть к спокойному, размеренному ритму жизни. Дом, жена, Ленка. Возвращаться обратно в чертовы жернова, готовые растереть его в пыль, как только он зазевается? Ради чего?

— Я и так все знаю. Вы хотите, чтобы я подставлял голову под пули, чтобы я постоянно психовал, жег свои нервы, рисковал жизнью, стрелял и убивал, причем делал это за копеечную зарплату. И чтобы в любой момент меня могли взять за жопу и наказать за то, что я делал. Вот чего вы хотите. Ведь так?

Карпенко отвернулся и посмотрел в окно. Если отбросить словесную шелуху, то Анисимов говорил правду. Хотя это и была правда доведенного до отчаяния человека. Но это дела не меняло: еще один кандидат в группу взял самоотвод.

Низкорослый подросток тащил на поводке упирающуюся кривоногую таксу. Женщина с яблоками встретила подругу и оживленно что-то обсуждала. Человек в сером уехал на серой «Волге». Заросший мужичок в телогрейке нес куда-то зажатую под мышкой курицу.

За тонированными стеклами «Авенсиса» шла обычная человеческая жизнь. Нельзя осуждать отставного полковника за то, что он хочет жить как самый обыкновенный обыватель. Без подвигов, без стрельбы, без постоянного риска.

— Извините за беспокойство, Евгений Семенович, — негромко сказал Карпенко. — До свидания. Я ошибся.

Он ничего не пояснял, да пояснений и не требовалось. Они прекрасно поняли друг друга.

— Прощайте!

Анисимов пружинисто выпрыгнул из теплого комфортабельного салона и вновь оказался на простреливаемом злым ветром пространстве. Разгоряченное тело остыло и стало более чувствительным к осенней погоде. Поежившись, полковник двинулся к калитке и, не оглядываясь, зашел во двор.

Карпенко включил передачу и мягко тронул автомобиль с места. Пути их разошлись навсегда. Во всяком случае, в тот момент так казалось обоим.

Глава 5

Время переговоров

В Тиходонск делегация московской братвы прибыла фирменным поездом «Москва — Тиходонск». Не потому, что бандиты новой волны любят неспешный комфорт купейных и спальных вагонов, просто то, что они обычно везут с собой, не проходит сквозь рамки металлоискателя при предполетном досмотре. Их было шестеро. Сам Григорьев, высокий и грузный Скуластый, худой и изможденный на вид Гвоздь, коренастый Шкипер и еще два молодых парня, для которых эта поездка была первым серьезным заданием. Пан даже кличек их еще не знал, да, впрочем, не особенно ими интересовался. Он подбирал только легальный состав службы безопасности «Удачи» — тех, кто в униформе дежурил на входе и в залах. Вторую часть охранников — которых никто из посетителей обычно не видел и которые использовались для специальных акций, подбирал и курировал лично Караваев.

Из вагона Пан и Скуластый вышли вместе — оба в расстегнутых плащах, открывающих деловые костюмы, с небольшими кожаными саквояжами, запертыми на цифровые замочки: ни дать ни взять — солидные бизнесмены, прибывшие по коммерческим делам в исконно купеческий и деловой город. Остальные держались отдельно: шли позади и делали вид, что не знакомы ни с кем, даже друг с другом. Они были одеты попроще: в куртки, свитера, джинсы, просторные штаны. И одежда, и лица, и манеры приближались к усредненному современному стандарту, которому соответствуют и приблатненные коммерсы, и их откровенно криминальные «крыши», и «спортсмены», и явные бандиты. Только портплед, который катил на колесиках один из молодых, выпадал из общего образа «братвы», и не случайно: он принадлежал Пану, ибо тот не мог обойтись одной сменой белья даже в короткой поездке.

Время прибытия москвичей для Козыря было не самым удобным: он как раз занимался важными делами.

Накануне Волкодав со своими людьми забросал гранатами ресторан «Фобос», трое или четверо кавказцев убиты на месте. Вернее, убито было как раз трое, а четвертый с тяжелым ранением отправился в реанимацию. Остался он жив или уже благополучно скончался, никого не интересовало. Шухер и так получился неслабым.

Согласно утренней программе новостей, «Фобос» требовал капитального ремонта и полной замены оборудования, ущерб составлял несколько миллионов рублей. Впрочем, это известие не успело огорчить его владельца. Одновременно с налетом на ресторан по загородной даче Муллы саданули из реактивного огнемета «Шмель», Муаедов и два охранника погибли, коттедж сгорел дотла.

Новости Буланов смотрел за завтраком. Отсекая ножом аппетитный шматок душистого, с красными прожилками, сала, он густо мазал его горчицей, накладывал на черный хлеб, откусывал огромный кусок и вдобавок совал в рот густо посыпанный солью кружок лука. Мощные здоровые челюсти с ровными белыми зубами быстро пережевывали пищу.

На экране телевизора крупным планом показывали обугленный остов здания, люди в белых халатах грузили на носилки черные пластиковые мешки.

— Молодец, хорошо сработал! — похвалил Козырь сидящего напротив Волкодава. — Бери сало — классное!

— Да не ем я его. Лучше пива выпью.

— Теперь засуетятся, суки! Как пить дать, засуетятся!

— Уже задергались! — криво улыбнулся Волкодав. — Черный Ахмед рано утром уехал, еще несколько бригадиров сдернули из города. Очко-то не железное!

— Но могут и «ответку» включить, надо приготовиться!

— Да нет, — Волкодав открыл бутылку пива и жадно припал губами к горлышку. — Некому «ответку» включать. Без Даргинца и Муллы никто ничего делать не будет. Когда голову гадюке отрубишь, она не кусается.

— Тоже верно. Скажи Генке, чтоб выдал тебе пять штук баксов. А пацанам сам дашь сколько хочешь. И пусть отдыхают три дня.

— Да не знаю, как там с отдыхом… Люди могут в любой момент понадобиться…

— А что такое? — Козырь намазал горчицей очередной бутерброд.

— Московские прибыли. Позвонили в офис, хотят с тобой встретиться.

— Кто такие? И чего им надо? — недовольно поинтересовался Козырь, вытирая жирные руки бумажной салфеткой.

— Да хрен их знает, — Волкодав пожал плечами. — От Караваева представились. Кликуха Дядя. Я про такого слыхал. Он на Москве стоит крепко.

— Да, есть такой, — нехотя процедил Козырь и вытер губы. — А кто от него прибыл-то?

— Григорьев какой-то.

— А погоняло у него есть?

— Вроде Пан. Если правильно расслышал. Говорит, с Дядей работает.

— Знаю… Наряжаться любит, как баба, одеколоном от него за километр прет! Так чего сказали-то?

Волкодав допил свою бутылку и посмотрел на часы:

— Через час позвонят мне на трубу, хотят стрелу забить.

— Сколько их?

— Не знаю пока. Послал ребят по гостиницам, разнюхают.

— Пусть в «Олимпии» жалом пошевелят. И в «Аксинье». Этот франт любит красивую жизнь…

— А кто ее не любит…

— Когда для дела надо, я могу в подвале ночевать, с бомжами. А он в первую очередь не о деле думает, а о своей жопе! Поэтому полезет туда, где шик-блеск и все дела!

Волкодав кивнул:

— Значит, мы с центровых мест и начнем.

— Ну ладно… — Буланов встал, потянулся. — Забивай стрелу на вечер. В офисе.

Григорьев действительно забронировал люкс в «Аксинье», высотное здание которой возвышалось в самом центре города, в парке, рядом с фонтаном и строящимся Божьим храмом. За стеной справа поселился Скуластый, напротив — Гвоздь со Шкипером, а дебютанты, прозвища которых были Алекс и Пупс, устроились в начале коридора, у лифтов. В принципе, расселение было тактически грамотным.

Зайдя в номер, Пан долго купался, брился, брызгался одеколоном, потом развесил в шкафу вещи из портпледа и, готовясь к предстоящей ответственной встрече, занялся очень важным делом. Нет, он не чистил пистолет, не проверял работу крохотного диктофона или миниатюрной фотокамеры, не рисовал схему выдвижения на стрелку или план расстановки сил. Лично у него не было ни оружия, ни спецтехники, ни карандаша и бумаги, ни каких-либо тактических способностей.

Стоя перед зеркалом в рубашке и новом пиджаке, Григорьев тщательно и придирчиво подбирал галстук. Два забракованных аксессуара валялись на широкой кровати, как греющиеся на солнце ужи. А третий — подходит ли он к цвету костюма, к крахмальной, в тонкую полоску сорочке, к форме воротника и длине шеи, гармонирует ли с цветом глаз? Или четвертый лучше? Нет, может, вернуться к первому варианту? Да, пожалуй, он не так плох, как казалось ранее…

Пан поймал себя на мысли, что Караваев не стал бы придавать значения таким мелочам. Не стал бы этого делать и Скуластый, и Жердь, да никто, пожалуй, не стал бы. Но одно дело — они, и совсем другое — он, Александр Григорьев. Он — мозг, а не пушечное мясо! И не зря Караваев остановил свой выбор на его персоне. Да еще и охарактеризовал как дипломата. А у истинного дипломата в одежде нет мелочей… Правильно подобранный галстук сразу покажет Козырю, с кем он имеет дело! Вот этот, пожалуй, подойдет!

В дверь постучали.

— Заходи, не заперто! — откликнулся Григорьев, не отворачиваясь от зеркала.

Нет, этот тоже не годится! Очередной отвергнутый галстук полетел на кровать. Теперь их там лежало пять — нелепо изогнутых и перекрученных. Пять дохлых ужей.

— Чего не запираетесь, шеф? — спросил прямо с порога Скуластый, как только его взгляд встретился в зеркале с сосредоточенным взглядом Пана. — Мы с ребятами собираемся пообедать. Вы с нами?

— Нет, я чуть позже, — напряженно ответил Григорьев. — Сейчас надо пойти купить галстук…

— Галстук?! — изумился Скуластый. — Так вон их у вас сколько!

— Эти не подходят. Надо новый купить.

Скуластый удивленно покрутил головой, но ничего не сказал. Он слышал, что Пан помешан на шмотках, и, в отличие от многих, относился к этому с пониманием. У каждого есть свой бзик. У одного кокс, у другого — карты, у третьего телки, у четвертого тачки… Ну а у пятого — тряпки!

— Тогда я пришлю Гвоздя. Пусть сопроводит вас до магазина.

Пан оценил деликатность компаньона.

— Зачем? Пусть идет с вами обедать. Сейчас мне охрана ни к чему. Вот после стрелки — другое дело…

— Ясный перец!

— Поэтому держите себя в форме. Пока что никакой водки, никаких баб и прочих излишеств.

— А какие еще могут быть излишества, если без бухла и баб? — удивленно вскинул брови Скуластый.

— Какие-какие… Наркота, карты, скачки…

— О чем базар, шеф! Из наших никто шмаль не садит, а какие сейчас скачки?

— Я просто к слову сказал, — поморщился Пан, вспомнив, что у «торпед» нет чувства юмора. — Идите, обедайте.

Скуластый пожал плечами:

— Как скажете. Если что — бомбите мне на трубу.

— А потом достаньте неброскую тачку на вечер, — вспомнил Пан о делах.

— Само собой, — кивнул Скуластый.

Он вышел из номера, и на этот раз Григорьев запер дверь на ключ. Береженого Бог бережет!



В криминальном мире, основанном на старых незыблемых традициях, уходящих своими корнями в глубокое прошлое, существует множество негласных правил: воровские «законы», блатные традиции, бандитские понятия. Как и официальные государственные законы, эти нормы в последнее время все чаще не исполняются и даже «размываются» всеобщей распущенностью и вседозволенностью, которая пустила глубокие корни не только в нормальном обществе, но и в преступном мире. Однако, поскольку здесь не в ходу адвокаты и правозащитники, а кара за нарушения гораздо более жестокая и эффективная, то братки в открытую не плюют на свои понятия, а напротив, стараются демонстрировать их полное выполнение.

И по старым воровским «законам», и по практически вытеснившим их «понятиям», если в город зарулили гости, то, во-первых, их следует выслушать с максимальным вниманием и по возможности помочь. Во-вторых, местные отвечают за безопасность приезжих: если чужаков кто-то обидит, или их арестует милиция, отвечать должны хозяева.

Поэтому Пана и Скуластого с максимальными почестями посадили в крутую тачку и привезли в офис охранной фирмы «Барьер», который располагался на третьем этаже старинного красивого дома в самом центре города. Емельян открыл обитую дубом стальную дверь, впустил их в холл, где облаченный по-домашнему в спортивный костюм Козырь радушно встретил москвичей и, дружески обняв за плечи, провел в гостевую комнату, к накрытому столу. Чтобы пресечь возможные осложнения, Емельян с «ТТ» в руке стал за портьеру у входа, откуда до спин непрошеных пришельцев было не больше пяти метров.

Гости были безоружны, свой пистолет Скуластый отдал Шкиперу, сидящему за рулем только что угнанного автомобиля. Группа прикрытия на не очень новой «десятке» отследила маршрут передвижения своих старшаков, зафиксировала их вход в офис «Барьера» и остановилась в полусотне метров, наблюдая за обстановкой.

— Ну что, брателлы, какие дела в Москве? — добродушно улыбаясь, спросил Козырь, разливая по рюмкам «Белую березку». На столе было сало, соленые помидоры, квашеная капуста и мясной студень из «Русской кухни». Это был далеко не лучший стол из тех, которые принято накрывать в Тиходонске, но вполне достаточный для обозначения гостеприимства.

Рядом сидел Умный, который все больше сближался с шефом и, похоже, должен был занять место ближайшего советника вместо убитого Штурмана. Он был в мятых брюках, белой несвежей рубашке с подвернутыми рукавами и в подтяжках. Умный двумя руками облокотился на стол и внимательно рассматривал гостей, принужденно обозначая легкую улыбку, чтобы эта поза и взгляд не были истолкованы как враждебные.

Напротив сидели москвичи — оба в костюмах, сорочках и галстуках, причем у Григорьева это был уже восьмой за сегодня галстук, который наконец-то удовлетворил его по всем параметрам. Пан где-то читал, что если один из контрагентов явно превосходит другого в манерах и одежде, то он получает и моральное преимущество, позволяющее выиграть еще до начала переговоров.

Но тиходонцы ни о чем таком не думали, им было глубоко наплевать на то, как одеты непонятные чужаки и какие на них галстуки.

— Ну что, за встречу? — Козырь небрежно чокнулся с незваными гостями, привычно выпил, высосал половину соленого помидора и закусил ломтиком сала. Умный тоже выпил и с аппетитом принялся за студень. Гости только пригубили, а к закуске не притронулись вообще. Скуластый сутулился, его мощные руки, как тяжелые кувалды, лежали на белой скатерти по обе стороны от чистой тарелки. Глазами он встретился с Умным, но даже не попытался смягчить тяжелый взгляд деланной улыбкой. По поведению москвичей можно было решить, что они прибыли с серьезной и неопровержимой предъявой.

— Раз вы ни пить, ни есть не хотите, давайте перейдем к делу, — перестал улыбаться Козырь. — Мы сейчас с пиковыми воюем, каждая минута на счету. Так что не будем вола водить. Какие к нам дела?

Григорьев подтянул и без того тугой узел галстука.

— Да пустяк, — совершенно спокойным тоном сказал он. — Мы хотим развернуть у вас игорный бизнес. Все как положено: тебе долю выделим, в общак платить будем. Короче, никто в обиде не останется!

Козырь откинулся на спинку стула. Умный вытянулся и застыл, как будто подавился холодцом.

Слова имеют двойной, а иногда и тройной смысл. Если исходить из смысла того, что сказал Григорьев, то это был чудовищный и оскорбительный «наезд». Все равно как если бы чужак предложил им отдать в московский публичный дом своих жен и дочерей, а по четвергам и самим подключаться к оказанию сексуальных услуг. Но неприкрытая наглость этого заявления показывала, что оно хорошо продумано и включает запланированную силовую поддержку. Именно это обстоятельство, а не законы гостеприимства удержали Козыря от того, чтобы ударить этого фофана бутылкой в висок.

— Ты что, брателла?! С каких это дел вы решили лезть на чужую территорию?! Да мы только что «черных» за борзоту загасили! — попер буром Козырь. — Это наша земля!

— Не волнуйся, брат! Мы же не «черные», мы свои, славяне, — стараясь выдерживать спокойный тон, ответил Пан, но лоб его предательски вспотел, выдавая истинные чувства. Ведь он хорошо осознавал, что делает точно то же, что недавно сделал этот беспредельщик Лисица. Только в более культурной форме. — Никто не собирается у вас ничего отбирать! Мы сами договоримся с властями, сами купим или построим здание, сами его оборудуем… А ты будешь каждый месяц получать бабло! Чем плохо?

Козырь замолчал. Все эти раскладки он знал лучше других. Один раз ему отстегнут долю, а потом влепят маслину в башку! А может, сразу влепят!

— Ну ладно, может, ты и прав, — сказал он и потер широкую вогнутую переносицу. — Только это так не решается. Тут хорошо подумать надо, все обсудить, обсчитать, взвесить. В мэрии вопрос подготовить надо? Надо! С ментами порешать? Надо! С другими пацанами — с Винтом, Киркосом, Фанатом перетереть надо? Опять же надо!

Он плеснул водку только себе, опрокинул рюмку в огромный зубастый рот, напоминающий ковш экскаватора, бросил туда же слипшиеся кусочки сала с остатком помидора и мгновенно перемолол.

— Хорошо бы, если бы твои старшие сюда подтянулись. Тогда бы терки лучше терлись! Дело-то серьезное! И много серьезных людей в нем заинтересовано! Это тебе не место на базаре выкупить, не палатку коммерческую купить! Тут же одно за другое цепляется: и наркота, и бляди, и автостоянка, а потом пойдет — гостиница новая, баня, бильярдная, ресторан… Тут хорошо все обмозговать треба!

— Так кто спорит? Давай мозговать, — Григорьев незаметно перевел дух. — Только пока я сам все решать буду. А потом, если понадобится, и самых старших подтянем…

— Ну и ладно! — Козырь пристукнул рукой по столу, будто ставил печать на заключенном договоре. — Тогда давайте завтра на мою базу на Левбердон съездим: отдохнем, попаримся, с телками развлечемся, перетрем кое-что… Я человечка нужного туда вытащу, он недвижимостью распоряжается, может, начальника налоговой подтянем. Приятное с полезным…

Григорьев переглянулся с напарником и кивнул:

— А чего? Давай съездим!

Они дружески распрощались. Стоявший за дверью Емельян спрятал ствол и повел московских к машине. За столом наступила тишина. Козырь вертел в руках вилку. Умный молчал, чтобы не ляпнуть что-нибудь невпопад.

— Суки! — сказал Василий Павлович и с размаху вогнал вилку в стол. Зубцы сломались, осколок вонзился в палец, струйкой побежала кровь. — Козлы вонючие! — Козырь лизнул ранку.

Умный уловил настроение шефа и тоже выругался.

Так они сидели в глубоком раздумье. Точнее, в раздумье находился Козырь, а Умный подыгрывал шефу, даже есть перестал, хотя все время косился на начавший таять холодец.

Через полчаса появился Волкодав.

— С ними еще четверо, — с порога сообщил он и, пройдя к столу, сел на место Григорьева.

— Мы их еще в «Аксинье» срисовали, — начальник службы безопасности выплеснул из стопки остатки водки, налил свежей и выпил. То, что только что из этой посуды пил другой человек, его не волновало. Брезгливостью, как и особой впечатлительностью, Волкодав не отличался. — Заселялись они порознь, будто незнакомые, а хавать пошли вместе!

Он положил на оставшуюся чистой тарелку большой кусок начавшего оплывать студня, густо намазал его горчицей. Вдохновленный примером, Умный тоже наполнил свою тарелку и жадно набросился на холодец.

— Потом за этими двумя ехали и ждали напротив парикмахерской… — с набитым ртом продолжил Волкодав. — Потом провели их обратно, бросили тачку в переулке и снова зашли в кабак. Сели за один стол, дебилы! Я оставил ребят присматривать за ними…

Козырь мрачно пожевал губами.

— Чего делать будем? — не выдержал Умный.

Волкодав перестал жевать и вопросительно уставился на босса.

— Гасить их будем, вот что! — ответил Козырь коротко и понятно. — Только умно! — добавил он.

Любого нормального человека, последняя ремарка поставила бы в тупик. Но Умный и Волкодав все поняли и согласно кивнули головами.



С утра прошел легкий дождь, ощутимо похолодало, но в гостевом комплексе базы отдыха «Рай» было вполне комфортно, потрескивающий искрами камин добавлял уюта и умиротворения.

На этот раз стол был накрыт по первому разряду. И рыбцы, и севрюжья икра, и «архиерейская» уха, и три вида шашлыка, и раки. Не говоря уже о суджуке, бастурме, сырокопченых колбасах, разнообразной выпивке и веселых девчонках, танцующих на почтительном расстоянии вокруг стола. В широкое окно открывался прекрасный вид на осеннее Левобережье: черные, мокрые стволы деревьев с остатками желтых, зеленых и красных листьев, легкий туман, поднимающийся над рекой, маленький буксир, поднимающий тупым носом водяной бурун, усы которого дотягивались до песчаного пляжа.

А с другой стороны, за асфальтовой дорогой, глубоко в роще прокладывали теплоцентраль, и широкая, двухметровой глубины канава распахнула свой глинистый зев навстречу низкому серому небу, в ожидании очередной плети толстых, обмазанных битумом и обклеенных толстой желтой бумагой труб. Из окна базы ее видно не было, но Волкодав и еще несколько человек о ней знали.

— За наших друзей и деловых партнеров, — провозгласил специально приглашенный из группы Винта бухгалтер, имеющий за солидный вид кликуху Профессор. Сейчас он изображал заведующего отделом недвижимости городской мэрии. Крупный налоговик якобы задерживался, но вот-вот должен был появиться.

— Надеюсь, совместный бизнес принесет нам взаимную пользу!

Довольный Козырь толкнул ногой Умного: «Складно чешет Профессор, все в цвет!»

Григорьев и Скуластый раскраснелись от еды и выпивки, оба пребывали в прекрасном настроении. Вначале они опасались подлянок, но все шло как по маслу, а доброе отношение со стороны представителя городских властей вообще далеко выходило за пределы поставленных задач! Это просто подарок, который должен показать Караваеву, да и всем остальным, какой умелый переговорщик не воспринимаемый ими всерьез Пан…

Дождавшись перерыва в застолье, когда все вышли на веранду покурить, Григорьев отошел в сторону и, глядя на ровную гладь реки, достал телефон:

— Виктор, это я… Да, все отлично. Я провел переговоры на всех уровнях, встретился с человеком из мэрии… Да. Именно так. Козырь помог. Пацаны нормальные, правильные. У них, конечно, есть условия, но вполне приемлемые, приеду, расскажу подробно. Отношение отличное! Они такую поляну накрыли, я объелся раками, боюсь, живот будет болеть! Да, мне здесь нравится. Вечером выезжаем. Из поезда позвоню. Давай…

Сзади стоял Емельян и внимательно слушал. Когда Пан обернулся, он улыбнулся и показал на идущий против течения пароходик, с которого доносились рваные звуки разрываемой ветром музыки.

— Плавучий бар. Можно его выкупить и устроить там игровой зал…

— Отличная мысль! — Григорьев хлопнул его по плечу. Действительно, в планах Дяди ничего подобного не было. Значит, он сам вполне может стать владельцем плавучего казино…

— Отличная мысль! — повторил он. — Когда откроюсь, подарю тебе фишек на штуку баксов!

— Спасибо, босс! — искренне поблагодарил Ермолай, и Пан удивился: в России вообще не принято благодарить за обещания, а уж среди братвы — тем более.

Но задумываться над этим он не стал и вернулся в зал. Скуластый помахал рукой:

— Идем, попаримся! Там телки классные… А времени до поезда не так много. Может, завтра поедем?

Григорьев пригладил прическу:

— А чего, можно. Мы с тобой самолетом полетим, а пацанов дневным поездом отправим.

Скуластый усмехнулся:

— Не повезло им! Мы тут кайфуем, а они ни пивши, ни жравши…

— Не всем везет, — сказал Пан и, поправив галстук, направился к симпатичной блондинке, которая уже давно смотрела на него и призывно улыбалась огромными, наводящими на грешные мысли губами.

Емельян подошел к сидящему за столом Козырю. Тот отставил почти нетронутую кружку с пивом.

— Ну что?

— Москвич отзвонился своему шефу. Сказал, что все клёво, вечером выезжает.

Козырь кивнул:

— Ну и как, у тебя получится?

— Должно, — кивнул Емельян.

Козырь повернулся к Волкодаву, который лениво ел раков, даже панцирь не поднимал и клешни не высасывал, только отрывал и чистил хвосты, забрасывая в рот сладкие нежные шейки.

— Где его «быки»?

— Двое по берегу гуляют, а двое — напротив, в «Марии» пиво пьют.

— Тогда готовься. Разгоняй всех лишних и за дело. Как раз стемнеет…

Начальник службы безопасности встал и без сожаления бросил недоеденного рака на общее блюдо.



Отдых удался на славу. Удовлетворившие все свои физиологические потребности Пан и Скуластый были изрядно пьяны. Они сидели в предбаннике сауны, едва прикрытые простынями, и глянцевали вечер холодным пивом. Девушки разъехались, да и вообще в гостевом комплексе осталось всего несколько человек.

— Ну как, братаны, нормально? — спросил внезапно вошедший Козырь. Его сопровождали Волкодав и Емельян, которых москвичи знали лучше, чем других.

— Все отлично, Василий, — кивнул Григорьев и не удержал голову, так что подбородок уткнулся в холую грудь.

— Нет, реально, все по кайфу, — подтвердил Скуластый. Его мощные руки-кувалды были скрещены на безволосой груди. — Я вначале думал, что… Ну, ты понимаешь… Всякое ведь бывает… Но тут смотрю — нет, все чисто, все от души.

— Конкретно! — Козырь улыбнулся. — Ну что, поедем в одно уютное место, кофия попьем? А пацаны пусть пока попарятся. Не возражаете?

— Да о чем речь! Конечно, пусть парятся, парок хороший, крепкий, — разрешил Григорьев.

Волкодав скинул куртку, Емельян расстегнул рубашку. Раздеваясь, они совершенно естественно оказались за спиной разомлевших москвичей. Раздался глухой звук, будто палкой ударили по тыкве. Удар действительно был, но не палкой и не по тыкве: кастетом в кулаке Волкодава по виску Скуластого. Тот был убит на месте.

Это событие прошло мимо внимания Григорьева, который мирно дремал, ожидая, когда его повезут пить кофе. Вместо этого на длинную шею, к которой столь придирчиво подбирались галстуки, Емельян накинул обычную бельевую веревку и, перекрутив концы, резко затянул. Перегнувшийся через стол Козырь схватил Пана за руки, их лица оказались напротив друг друга, как будто гость и хозяин хотели расцеловаться на прощание. Два взгляда встретились: в выпученных глазах Григорьева метались обреченность и ужас. Он бился в агонии и, похоже, хотел что-то сказать, но только хрипел, голова все больше запрокидывалась назад, сознание уходило, лишенный кислорода мозг умирал.

— Вот тебе и весь бизнес, брателла! — сказал Козырь, и это были последние слова, которые услышал фиктивный хозяин казино «Алмаз» в своей жизни.

Хрипы смолкли, в предбаннике наступила тишина.

— Все! — Волкодав отряхнул руки, как мастеровой, тщательно выполнивший порученную работу.

— Уберите здесь, — приказал Козырь.

— Да вроде и так чисто…

Резкой трелью прозвонил телефон. Начальник службы безопасности достал из кармана «Нокию»:

— Готово? Все? Чисто? Вези на место!

— Нормально? — спросил Козырь.

— А то! Вначале тех, на берегу, потом других.

— Тогда заканчиваем! — Козырь встал.

— Емельян, возьми их шмотки — сожги в котельной. А ты, Николай, закопай всех. Там, где завтра будут класть трубы. И проследи, чтоб все в порядке было…

Уже сгустились сумерки, но фонари на территории «Рая» не горели. Поэтому сейчас он был больше похож на ад, тем более что творились тут адские дела. Два голых трупа погрузили в старую «шестерку», специально предназначенную для грязных дел, и Волкодав с Корнем выехали на асфальтовую дорогу, а оттуда на ведущий в рощу проселок.

Вещи убитых Емельян сжег в топке, дорогие часы, скрепя сердце, забросил в Дон. И все же приказ шефа он выполнил не полностью: понравились красивые, необычного вида туфли Пана. Тонкая, матово светящаяся кожа, затейливое тиснение вдоль подошвы… Может, примерить для интереса? Он и примерил. Сидят как влитые, а какие легкие! И ногам очень удобно. Зачем жечь такое добро? Какой вред, если он оставит их себе? Поразмыслив, Емельян решил, что ничего страшного не произойдет, и отнес обувь в свою машину. Ни у кого из пацанов подобных «колес» он не видел!



Одной из многочисленных особенностей оперативно-боевой группы «Меч Немезиды» был запрет на использование какой-либо униформы. Действовать предстояло, как правило, в городских условиях, что требовало обычной городской одежды. Поэтому все двадцать пять бойцов были облачены в куртки свободного покроя, джинсы или спортивные штаны с множеством карманов. В таком виде тренировались: проходили полосу препятствий, стреляли в тире, слушали лекции специалистов. Сейчас спецгруппа сидела в учебном классе боевой подготовки, напоминая внешним видом то ли вольных студентов, то ли выехавших на природу спортсменов. Эта раскованность резко контрастировала с оружейными плакатами и разрезанными вдоль образцами самых разнообразных средств поражения: гранатометов, огнеметов, гранат, которые были развешаны на трех стенах. Впрочем, волевые лица, внимательные с жестким прищуром глаза, крепкие тренированные фигуры собравшихся быстро исправляли первое впечатление — по облику и повадкам эти люди очень даже подходили к оружию, более того, соединяясь со смертоносным металлом, составляли с ним одно целое.

Вдоль обычной школьной доски расхаживал генерал-лейтенант Карпенко. В джинсах и джинсовой куртке он выглядел весьма необычно.

Командир дивизиона распахнул джинсовую куртку и, выдернув широкий черный ремень, снял с него продолговатый предмет.

— Кто даст характеристику этого изделия? — Карпенко поднял над головой нож в металлических ножнах. И тут же добавил: — Майор Шаура в ответе не участвует.

Константин едва заметно улыбнулся и кивнул. Стреляющий нож разведчика состоял на вооружении специальной разведки. В другие спецподразделения такие штуки если и попадали, то вне табельной положенности — в основном, благодаря энтузиазму и настойчивости отдельных командиров. Судя по пассивности бойцов, они видели специзделие впервые. Оказывается, нет.

— Разрешите, товарищ генерал! — майор Мальцев встал, взял предмет в руки, внимательно осмотрел. Судя по тому, что майор не вынимал нож из ножен, он знал, что дело не в клинке. Потрогал рукоятку, взглянул на черный кружок в торце, затем поднял чуть прищуренные глаза на генерала. Карпенко выжидал.

— Это «НРС-2», секретное оружие, — спокойно произнес Мальцев, осторожно и вроде ласково поглаживая черную удобную рукоятку. — Одно время такая игрушка использовалась только спецподразделениями ГРУ. Если повернуть этот рычажок на девяносто градусов, — указательный палец молодого человека скользнул вдоль заглубленной в пластиковую щечку стальной полосы. — Взводится стреляющее устройство. А эта загогулина — гашетка. Она поворачивается вот так и переходит в боевое положение. Да, точно, вот красная отметка!

— Боевые характеристики? — спросил Карпенко.

— Однозарядный, спецпатрон с химическим зарядом вместо пороха, выстрел бесшумный. Прицельная дальность двадцать пять метров, однако в реальности, конечно, меньше.

— Что ж, неплохо, — Карпенко был удовлетворен. — Приходилось им пользоваться, майор? — спросил он, забирая «НРС» и возвращая его на прежнее место на поясе под джинсовой курткой.

— Нет, только читал в справочнике, — честно признался Мальцев.

Командир дивизиона осмотрел всех присутствующих:

— Кто пользовался спецножом в боевых условиях?

Шаура поднял руку:

— Дважды. Первый в ножевом бою, с полутора метров. Противник был психологически шокирован и стопроцентно выведен из строя. Второй при снятии часового из засады. Дистанция ориентировочно — восемь метров. Тяжелое ранение с невозможностью совершения целенаправленных действий. Работа завершена клинком.

Карпенко кивнул:

— Завтра на практических занятиях отработаем применение «НРС». А теперь следующее…

Он поставил на стол металлический чемоданчик защитного цвета, отщелкнул звонкие защелки, открыл, повозился внутри, жестом фокусника извлек что-то и поднял над головой. Только на этот раз движение его было исполнено торжественности и скрытого смысла.

— А это? Знаете, что это такое? Нет, не знаете!

Среди бойцов прошел недоуменный ропот. Здесь сидели бывшие гэрэушники, собровцы, сотрудники ФСБ и МВД, все отчаянные и рисковые люди, имевшие боевой опыт и не раз смотревшие в глаза смерти. Объединяло их одно обстоятельство — все они имели личный счет уничтоженных врагов. И конечно, они прекрасно разбирались в средствах поражения. Но то, что показывал командир, было обыкновенной…

— Ручка! — первым сказал Слава Булкин, в прошлом — командир группы захвата Управления «Т», отчисленный за превышение должностных полномочий. — Только не вижу: перьевая или шариковая!

— Точно, ручка! — поддержал его Василий Кулаков — выходец из ударной группы внутренних войск.

— Ручка, — кивнул и Шаура.

— Это «стрелка», — довольный произведенным эффектом, сказал Карпенко. — Замаскированное спецоружие. Выбрасывает на три метра отравленную стрелку, вызывающую мгновенную смерть. Стрелка растворяется за несколько минут. Причина смерти не устанавливается. Цена этой «ручки» немногим меньше стоимости крылатой ракеты «Томагавк». Показываю способ действия…

Занятие продолжалось.



Неторопливой походкой Караваев двигался вдоль ряда игорных автоматов, отмечая, что народу сегодня меньше, чем обычно. Ненамного, но меньше. То ли по Москве расползлись слухи, то ли просто совпадение… На поясе завибрировал мобильник. Виктор отцепил аппарат и взглянул на определитель номера. Пан. Он нажал кнопку соединения и поднес крохотную серебристую трубочку к уху.

— Слушаю, Саша. Как дела?

— Все зашибись. Мы уже в поезде. Пацаны нас проводили да еще водкой и хавкой затарили. Только…

— Что «только»?

— Да тут какие-то «черные» чурбаны внагляк развыступались… Короче, не нравятся они мне… Ништяк, разберемся! А у вас чего? Какие там дела?

— Да пока все тихо. Тебя жду.

— Тогда давай!

— Пока…

Караваев отключился и спрятал мобильник. Однако за короткое время пребывания в Тиходонске Пан здорово изменил свой лексикон. Поднабрался у пацанов блатных словечек и чирикает, как Скуластый или Гвоздь. Наблатыкался, короче! Ну-ну! Раньше таких называли «фраер набушмаченный»…

Дядя усмехнулся и продолжил обход зала. Усмешка не сходила с его лица. Он представлял, как лощеный франт Григорьев начнет трекать на блатном жаргоне. Парни отпадут, особенно Жердь и Харли!

Он не знал, что Пан и пятеро его сопровождающих закопаны на дне глинистой траншеи, куда со дня на день ляжет толстая труба теплоэлектроцентрали. Он и подумать не мог, что разговаривал с ним голосом компаньона ловкий имитатор Емельян, для которого блатной жаргон был естественным и привычным средством общения. Поэтому Виктор Степанович Караваев шел по одному из залов казино «Алмаз» с улыбкой, которая вовсе не соответствовала реальному положению дел.



— Что-то я давно никого из наших не видел. Как будто нарочно избегают друг друга. Стесняются, что ли? — усмехнулся Борисов, развалившись в глубоком кожаном кресле и окутываясь табачным дымом. — Так вроде нечего стыдиться. Тогда мы все го-о-о-раздо чище были! Или не так?

— Так, Слава, конечно так. Только в этом не принято признаваться, — Карпенко, заложив руки за спину, с интересом прохаживался вдоль длинной стены кабинета, рассматривая искусно выполненные копии картин Дали. Периодически он останавливался, вглядывался, удивленно крутил головой и двигался дальше.

— Слушай, Слава, я никогда не замечал за тобой любви к живописи. Тем более к абстрактной. Ты никогда не интересовался ничем подобным. И вдруг такой поворот. С чего вдруг?

— А, — бывший начальник антитеррористического Управления «Т» Федеральной службы безопасности генерал-майор Борисов небрежно махнул рукой с зажатой между пальцами сигарой. — А чем я тогда интересовался? Агентурными сообщениями, сводками происшествий, боевой подготовкой своих людей, финансированием, снабжением и прочей ерундой. И только когда ушел в отставку, открыл для себя остальной мир… Первый раз я увидел вон то распятие и офонарел! Посмотри внимательно…

Карпенко вгляделся. В космической черноте парил крест с распятым Христом… Над причудливыми слоями розовых облаков, над синим небом, желтыми горами, окружающими голубой залив с готовыми к лову рыбацкими лодками… Над миром, над жизнью… А тот, кто это рисовал, должен был смотреть еще с более высокой точки. Кто мог смотреть так на мир? Разве что Господь Бог…

— Да-а-а… Сильно…

Карпенко шагнул назад.

— Ну а вот это — слон на мушиных ногах… Или это… Бессмыслица какая-то!

Старый боевой товарищ улыбнулся:

— Знаешь, что говорил про это сам Дали?

— Что?

Карпенко оторвался от созерцания картин и вернулся в высокое кожаное кресло. Он уже понял, что пришел сюда напрасно. Вариант с Черкасовым повторялся. Но он привык отрабатывать все варианты. Даже совершенно безнадежные.

— Он говорил: если в моих картинах на момент их написания я не вижу никакого смысла, это вовсе не значит, что его нет, — Борисов выпустил очередную порцию дыма, на этот раз кольцами. — Так это он не видел, их гениальный создатель… Поэтому не расстраивайся!

— Я и не расстраиваюсь. Я ничего не понимаю в картинах. Да и вообще в искусстве. То, чем я занимался всю жизнь, никак не соприкасалось с прекрасным. И у меня никогда не было такого кабинета.

— Честно говоря, мне все это осточертело, — неожиданно сказал Борисов.

— Что «все»? — удивился Карпенко.

— Все, что ты видишь вокруг. Осточертело отмывать деньги, улыбаться полным нулям, выполнять приказы бездарей…

— Да ну?! — оживился Карпенко. — Так ты хочешь сменить работу?

Борисов описал рукой полукруг и вонзил сигару в хрустальную пепельницу, как баллистическую ракету, нашедшую свою цель. Коричневый цилиндрик брызнул искрами и раскрошился до половины.

— А ты пришел мне предложить новую? — усмехнулся консультант по безопасности.

— Ты не ошибся, — кивнул Карпенко. — Однако я думал, что до предложения дело не дойдет. Уж слишком комфортно тут у тебя. Все есть, даже картины…

— Дались тебе эти картины, — поморщился Борисов. — Ветра нет, настоящей жизни нет, адреналина в крови нет…

— В моем предложении адреналина больше, чем денег.

— И о чем идет речь?

— Примерно о том же, чем занимался «Белый орел». Только на более высоком уровне. С государственной поддержкой и широкими возможностями.

— Это интересно! — Борисов наклонился вперед. — Надеюсь, ты не собираешься поставить меня в низовой строй? Я более полезен на своем нынешнем уровне.

— Несомненно. Я хочу предложить тебе должность моего первого заместителя. По широкому кругу вопросов.

— Ну что ж, давай подробней…

— Ну что ж, тогда давай слушай, — в тон ему ответил Карпенко. — По решению высшего руководства страны мной сформирована и приступила к тренировкам оперативно-боевая группа «Меч Немезиды». Точнее, ее российский дивизион. Потому что такие группы созданы в разных странах…

— Это уже интересно, — заинтригованно наклонился вперед Борисов.

Через час командир российского дивизиона «Меч Немезиды» Карпенко и главный консультант по безопасности крупного российского благотворительного фонда Борисов вместе вышли из здания и сели в одну машину.



Фирменный поезд из Тиходонска прибывает в столицу рано утром. Но Григорьев в офисе не появился и к полудню. Вначале Караваев не беспокоился: Пан не был бы Паном, если бы с вокзала не отправился домой — к пенящейся шампунем ванне, чистой отглаженной одежде и коллекции дорогих одеколонов. Но потом в душу заползла тревога: уж отзвониться о своем прибытии Пан должен в любом случае! К тому же не вышли на связь с Жердью сопровождавшие Григорьева бойцы. Мобильники всех шестерых не отвечали. В час дня Караваев объявил тревогу.

— Там какие-то «черные» к ним вязались, — сказал он своим бригадирам. — Как бы не вышло чего. Посылайте людей на вокзал, опросите бригадира, проводников… Другие поезда проверьте, которые могли идти через Тиходонск: может, они туда подсели…

Жердь мрачно кивал. Шнур, Харли и Арно многозначительно переглядывались. Если бы пацаны возвращались после отдыха с морей, дело одно. Но когда они едут после серьезной заявы тиходонской братве, маловероятно, что в дело вмешался случай. Но Караваеву явно не хотелось верить в то, о чем думали все бригадиры. Поэтому они слушали его молча. В конце концов Жердь не выдержал.

— Слышь, Витек, а может, они в поезд и не садились? — глядя в сторону, произнес он. — Может, их тиходонские замочили?

Караваев вскочил:

— Вы меня что, за дурака держите?! Мне Пан звонил из вагона, когда они уже ехали! Тиходонские им поляну хорошую накрыли, с собой все, что надо, загрузили! Да и договорились они обо всем! Как могли их тиходонские замочить?!

«Мало ли какие подлянки бывают, целые постановки разыгрывают!» — подумал Жердь, но злить шефа не стал.

— Ну, если так, ладно. Проверим все, как положено!

Через полчаса несколько хищных бандитских машин на полной скорости неслись к Казанскому вокзалу.



Любая спецслужба имеет агентурную сеть, состоящую из внедренных повсеместно информаторов, в криминальных структурах она действует ничуть не хуже, чем у государственных ведомств правопорядка. Даже лучше, потому что хотя граждане опасаются всех: и эфэсбэшников, и ментов, и бандитов — но последних все же больше. А в наше время всеобщего страха степень опасения порождает прямо пропорциональную степень уважения и желания помогать. Тем более что, в отличие от ограниченных законом офицеров, бандиты не жалеют ни денег, ни силы, а кнут и пряник, как известно, развязывают языки даже самым упорным молчунам.

Поэтому за один день пребывания в Тиходонске Жердь узнал, где останавливались Пан и его свита, куда ездили для переговоров с Козырем, где отдыхали в свой последний день.

Основным информатором стал здоровенный охранник в гостинице «Аксинья», имевший за свое армейское прошлое кличку Десант. Он знал в лицо Волкодава, знал на кого он работает, знал его людей. И рассказал, что они очень интересовались москвичами, следили за ними и плотно опекали.

— Спрашивали, кто в каком номере, вместе обедали или порознь, — тихо рассказывал Десант, опасливо постреливая по сторонам маленькими мутными глазками. — И сидели здесь, в холле, по одному, по два, смотрели, кто куда пошел. В кабак следом заходили, садились за соседний столик, смотрели, слушали. А потом забрали их вместе с вещами и в «Рай» повезли…

— В «Рай»?! — нахмурился Жердь. — Что за «Рай»?

Десант в очередной раз огляделся:

— База на Левбердоне, где они оттягиваются. Баня, девочки, то да се… Только я вам ничего не говорил…

— Не боись, брателла! — Жердь хлопнул информатора по плечу и сунул ему смятую стодолларовую купюру. — Вот бы мне так устроиться: пять минут побазарил и сто баксов в кармане!

— Да-а-а уж…

Судя по мрачному виду Десанта, он не разделял оптимизма своего собеседника. Хуже нет, чем встрять между бандитами. Тут рост сто восемьдесят и вес сто двадцать никакой рояли не играют. И за эту сотку вполне можно шкурой поплатиться. Вряд ли это можно назвать выгодной сделкой…

А Жердь, оставив Десанта в покое, тоже помрачнел. Значит, местные не спускали глаз с пацанов! Зачем так вести себя с друзьями? Выходит, они только притворялись, усыпляя бдительность гостей? А сами готовили подлянку? Тогда все сходится… Ведь проводники прибывших в столицу поездов не подтвердили версии о ссоре пропавшей бригады с какими-то кавказцами. Больше того, никто не опознал фотографий исчезнувших пацанов! Значит, они не уезжали из Тиходонска? Но Григорьев звонил Дяде и сказал, что все в порядке! Ничего не понятно… Тут сам черт голову сломит!

Жердь спустился в подземный бар под претенциозным названием «Государь». Отделанный мрамором, он напоминал склеп или мавзолей. Но члены его бригады не были похожи на мумифицированные трупы. Они сидели за сдвинутыми столами, пили пиво, которое в бригаде, как и в телевизионной рекламе, не считалось спиртным напитком и не запрещалось во время проведения операций.

— Такие дела, пацаны, — бригадир оперся на стол двумя руками, его крючковатый нос навис над сидящими бойцами, как клюв огромного орла.

Он коротко изложил полученную от Десанта информацию. Бойцы слушали внимательно, хотя эмоций не проявляли.

— Короче, дело темное! — подвел итог Жердь. — Похоже, что их здесь вальнули! Но Пан звонил из поезда, сказал, что местные их проводили с уважением и почетом…

— И чего теперь делать будем? — осведомился Муравей, получивший прозвище за невысокий рост. Сам он этого стеснялся и говорил, что у него сто семьдесят, на самом деле в нем было сто шестьдесят семь. Может, из-за этого своего комплекса он всегда пер на рожон и не пасовал в самых крутых разборках, а потому пользовался авторитетом среди братвы.

Остальные два члена команды смерти с синими от татуировок пальцами и землистыми лицами молча тянули по третьему литру пива. Им было все равно, что делать. Скажут сидеть и ждать — будут сидеть и ждать, скажут махаться с кем бы то ни было — пойдут махаться, скажут стрелять, бросать гранаты и умирать — начнут стрелять и бросать гранаты. Это были отмороженные, готовые на все люди, которых и людьми-то, по большому счету, назвать нельзя. Даже Жердь предпочитал с ними не связываться и не стал говорить, что пить пиво — это одно, а нажраться пивом — совсем другое.

— Чего делать… — Жердь взял зубочистку и принялся ковыряться в своих щербатых зубах, время от времени поднося заостренную палочку к носу.

— Сейчас поедем, найдем этот «Рай» и понюхаем вокруг. Может, говном и завоняет. Короче, для реального базара надо конкретно определиться. А потом пойдем тереть к этому Козырю. Скорей всего, придется его валить!

— Валить так валить, — кивнул один из татуированных.

— Всех перемочим, — сказал его напарник и тоже кивнул.



Красный, давно не мытый «Икарус» несся по ровной серой дороге среди осенней ставропольской степи. В салоне было душно, сильно пахло соляркой, и все пассажиры хотели, чтобы далеко не комфортабельное путешествие быстрей закончилось. До Минеральных Вод оставалось полчаса езды, и никто не ожидал, что поездка затянется на несколько суток.

— Всем сидеть на местах! — раздался внезапно гортанный голос. Высокий человек в замызганных коричневых брюках, сером летнем плаще и большой, надвинутой на глаза кепке поднялся с заднего сиденья и вскинул вверх левую руку с зажатым в кулаке ребристым зеленым металлом.

— Я сказал, не двигаться! У меня граната!

Пассажиры испуганно шарахнулись в стороны. Полная женщина в проходе истошно закричала, и ее фальцет эхом прокатился по всему салону, давая толчок всеобщей панике. Заохала, схватившись за сердце, благообразная седенькая старушка. Девочка лет пяти заплакала навзрыд, и мамаша поспешно прижала ее к себе, уткнув ребенка лицом в грудь и механически поглаживая ее по волосам. Скорее всего, она пыталась успокоить дочь, ибо ее губы шевелились, но человек в кепке усмотрел в этом шевелении неподчинение.

— Ну ты, сука, я тебя вместе с твоим выкормышем по полу размажу!

По салону автобуса прокатился ропот, но это был ропот не возмущения, а страха, и налетчик победно осклабился. Он добился своего, подчинив себе других людей. Быстрыми шагами он прошел вперед.

— Эй, ты, водила, возле гаишников остановись!

У него было бледное, заросшее густой щетиной лицо с запавшими щеками, тонкие нервные губы, над которыми змеились узкие усики-стрелочки. Надвинутая на глаза кепка закрывала верхнюю часть лица, но и то, что оставалось на виду, плюс большой, грубо вырубленный нос выдавали коренного жителя одной из кавказских республик. Впрочем, людям разных национальностей, сидящим в автобусе, он казался не земляком и единоплеменником, а исчадием ада, восставшим из гроба мертвецом.

Впереди действительно показался пост ГАИ. Рядом стоял автомобиль милицейской окраски и маячили две фигуры в форме и бронежилетах.

Водитель, парализованный страхом, не снижал скорости.

— Возле будки остановись! Тормози, я сказал! — взревел налетчик.

Сидящий за рулем молодой мужчина лет тридцати наконец понял команду и поспешно затормозил, автобус занесло юзом, и, едва не задев патрульную машину, он остановился, наискось перегородив дорогу.

Возмущенные гаишники бросились к «Икарусу». Впрочем, слово «бросились» в данном случае не очень подходило: отягощенные избыточным весом, они двигались не очень проворно. На груди у каждого болтался короткий автомат со складным прикладом.

Человек в кепке расстегнул плащ. Под ним оказалось что-то типа грубого полотняного жилета с продолговатыми вертикальными карманами, из которых виднелись кончики картонных цилиндров, с торчащими фитилями и проводками.

— Видите?! Все видите?! Если что — взлетите на воздух! — истерически закричал террорист.

Наэлектризованный воздух в салоне сгустился еще больше, насыщаясь страхом. Полная женщина вновь заголосила. Террорист подскочил к ней и с маху ударил кулаком в ухо. Крик оборвался, тяжелое тело грузно сползло на пол. Широкоплечий мужчина в спортивном костюме дернулся в традициях героя голливудских фильмов, но реальная российская жизнь давно подравняла героев до уровня среднего безмолвного обывателя. Спортсмен всего-навсего хотел помочь упавшей, но, взглянув на лицо ожившего мертвеца, отказался и от этой мысли, сделав вид, что завязывает шнурок.

— Открой дверь! — гортанно крикнул оживший мертвец водителю. — Живо!

Послышался шум пневмосистемы, дверь скрипуче сложилась, прохладный степной воздух ворвался в парализованный ужасом автобус. Следом по крутым ступенькам неловко вскарабкался запыхавшийся сержант. Его лицо было багровым — не то от физической нагрузки, не то от злости. В преторианскую гвардию Рима отбирали тех легионеров, которые в минуты гнева краснели. Считалось, что в бою они будут решительны и беспощадны к врагам. Если этот признак верен, то сейчас сержант милиции должен был мгновенно обезвредить зарвавшегося преступника.

— Что тут у вас происходит?! — требовательно спросил он и, сняв фуражку, вытер вспотевший лоб.

Но в следующую секунду фуражка выпала из рук и покатилась по проходу. Он увидел гранату и взрывчатку. Кровь отлила от упитанного лица. Бледность — признак трусости или, в лучшем случае, нерешительности — он бы никогда не попал в римскую гвардию. Да и в когорту наводящих порядок центурионов никогда бы не попал.

— Э-э-э, земляк, ты что? — проблеял он, проклиная себя за то, что полез в этот чертов автобус.

— Ложи автомат на пол! — крикнул террорист, выставив вперед руку с гранатой и взявшись другой рукой за кольцо. — Ложи, сказал!

Он выдернул кольцо, и тихий металлический скрежет пилой проехался по нервам всех, кто находился в автобусе.

Гаишник резко согнулся, словно на приеме у невропатолога доставал руками до пола. Сдернув через шею ремень, он бросил оружие на резиновую дорожку.

— Рацию ложи!

Рядом с автоматом легла рация. Их обладатель был готов и сам лечь рядом, только бы остаться в живых.

— Смотри сюда!

Жестом фокусника террорист достал из своего жилета стеклянный стакан, вставил в него взведенную гранату и засунул в нагрудный карман, рядом со взрывчаткой:

— Понял?!

Сержант мелко-мелко закивал головой:

— По-о-о-нял…

— Пошел вон! Передай своим, пусть мне сюда радируют, я скажу, что им делать!

— Что там у тебя? — послышался голос снаружи. Второй гаишник стоял у окна и разбирался с водителем.

— Отойди, Алик, — плачущим голосом отозвался обезоруженный напарник. — Пусть едут, иди сюда скорее!

Он пулей выскочил на свежий воздух.

— Закрывай дверь! Поехали! — заорал оживший мертвец, поднимая автомат. Раздался лязг передергиваемого затвора.

— Все назад! Чтоб здесь никого не было! Только ты сиди, где сидишь! — Налетчик ткнул стволом в женщину с девочкой на руках.

— И ты иди сюда, только больше не ори! — приказал он полной женщине, которая еще не оправилась от удара по голове. — Ну что, бараны, не поняли?! Назад все!

Автомат описал полукруг, затвор лязгнул еще раз, вылетевший патрон звякнул о толстое стекло и, отскочив, упал в проход, крутясь, как бутылочка в одноименной игре. Только там указавшее на кого-нибудь горлышко обещало поцелуи, а какое будущее сулила остроконечная пуля? Пассажиры, занимавшие передние сиденья, поспешно вскочили со своих мест и, отталкивая друг друга, устремились назад, чуть не опрокинув полную женщину, которая двигалась в противоположном направлении. Она заплакала.

— Живо, бараны, а то начну вас резать! — ощерился террорист.

Автобус набрал скорость. В заднее стекло было видно, как один сержант, размахивая руками, рассказывал что-то другому. Пассажиры еще надеялись, что оправившиеся от неожиданности стражи порядка прыгнут в патрульную машину и начнут преследование. Но вместо этого милиционеры бросились к своей железобетонной будке. Справедливости ради надо сказать, что на этот раз бежали они быстро.



Разузнать о судьбе Григорьева и сопровождавших его бойцов так и не удалось. В «Раю» все было спокойно, ничего подозрительного не заметили ни сторожа окружающих баз, ни официанты окрестных кафе и ресторанчиков. Никаких оснований делать предъяву местной братве у команды Жерди не было. Потому что за обвинение, не подкрепленное доказательствами, вполне могли отрезать язык. Причем вместе с головой. Решили просто встретиться с местными, перетереть с ними, посмотреть в глаза. Иногда по глазам, по дрожи пальцев, по неточным ответам и даже по неуверенному тону можно сделать выводы. Для суда все это доказательствами не является, а братва очень даже признает каждую мелочь. Потому среди них и порядка больше.

Жердь позвонил Козырю, забил стрелку. Тот назначил встречу у себя в офисе.

— Мы с Муравьем зайдем внутрь, а вы двое стойте на улице, — приказал Жердь. — Если через час не выйдем — бейте всех подряд!

Пацаны приготовили гранаты, Муравей сунул за пояс взведенный «ТТ» и прикрыл его рубашкой, Жердь положил «ПМ» в карман брюк, чтобы был под рукой. На такси они подъехали к указанному адресу, неспешно выгрузились, назвались в домофон и были впущены в чистый просторный подъезд. По заметно стертым мраморным ступеням поднялись на третий этаж. Жердь позвонил у дубовой двери «Барьера». Два бойца демонстративно стояли под окнами. Внешняя телекамера добросовестно передавала все изображения на мониторы.

— Страхуются! — процедил Волкодав.

— Не поможет, — отрывисто сказал Корень.

Емельян впустил Жердя с Муравьем в помещение и провел к столу, за которым сидели Козырь и Умный. Водка, сало, холодец, соленья… Ситуация с Паном и Скуластым повторялась один к одному. Только Волкодав и Корень сидели в соседней комнате с автоматами в руках, готовые через замаскированные бойницы покрошить пришельцев в капусту. Емельян тоже приготовил ствол и стал за дверью. Для него это была обычная работа: прикрывать хозяина, даже не зная, кто и зачем к нему пришел.

Москвичей специально посадили рядом — так, чтобы их можно было уложить одной очередью. Умный разлил водку, но гости к ней не притронулись.

— Что случилось, брателла? — спросил Козырь, безошибочно определив в Жерди старшего. — Мы с вашими только-только все перетерли, а теперь вы нарисовались. Что за дела?

Тон у него был спокойный, руки не дрожали, держался он вполне естественно. В немалой степени этому способствовал тот факт, что Волкодав держал на прицеле Жердя, а Корень — Муравья.

— Дела такие, брателла, что наши не вернулись в Москву, — столь же спокойно произнес Жердь. — Поэтому мы и приехали. Спросить где наши друзья.

— Ты слыхал?! — Козырь удивленно повернулся к Умному. — Не вернулись! — И снова повернулся к приезжим. — А куда же они могли деться? Мы их в поезд посадили, треснули по стакану на прощание… Куда они заехали? Может, в Турцию полетели, на солнышке погреться?

Ничего подозрительного в его поведении Жердь не замечал.

— А что там за бакланы «черные» с ними ехали? — спросил он, как можно естественнее.

Это была провокация. Если тиходонцы виноваты, то им выгодно «перевести стрелки» на неизвестных кавказцев. И тем самым выдать свою вину.

Козырь нахмурился:

— Бакланы? Да нет, братан, ты что-то путаешь… Там все нормально было… А с чего ты взял-то?

— Да звонил наш парень из вагона. Сказал — непонятки с какими-то «черными» получились…

— Может, потом, в дороге. — Козырь пожал плечами. — Мы ничего такого не видели. Я пошлю ребят, чтоб у проводников расспросили…

— Да мы уже расспрашивали…

— И что?

— Ничего. Все тихо.

— Ну, вот видишь…

Жердь задумался. Козырь никак не проявлял своей вины. И то, как он говорил, и то, что он говорил, не давало никаких зацепок для подозрений. Уж чего проще: ухватиться за «черных бакланов» — да, были такие, может, они пацанов с поезда выкинули… Но он не стал этого делать — наоборот, говорит — никого не было, все тихо-спокойно… Ни одного конкретного факта для предъявы у них не было. Только то, что пацаны пропали. Но тому могут быть и другие объяснения. Например, такое: братва не любит Пана, поцапались с ним да замочили по случайности или в горячке, а потом с перепугу дернули в Сочи, отсидеться, пока все не уляжется! Да, темное дело… Но валить Козыря пока никаких оснований нет, это ясно как белый день! Надо звонить Дяде, докладывать и получать дополнительные указания!

— Что-то жрать захотелось, — Жердь расслабился и потянулся к рюмке. В соседней комнате Волкодав и Корень опустили автоматы. Обстановка разрядилась. Гости и хозяева выпили, закусили.

— Хорошее сало, у нас такого не купишь, — сказал Жердь. — Особо под водяру!

Муравей жадно ел холодец.

— И студень душевный! — с полным ртом проговорил он. — Давай еще накатим. Душевно сидим…

Жердь взглянул на часы. Особенно засиживаться было нельзя, чтобы в помещение не полетели гранаты. Они находились в офисе уже пятьдесят минут, до контрольного срока оставалось десять. Но эти отморозки вполне могут что-то напутать… Он чувствовал себя как на иголках.

— Спасибо, братаны! — Жердь встал, следом, дожевывая, неохотно поднялся Муравей. — Поищем наших пацанов еще пару дней да поедем обратно.

На самом деле он вовсе не собирался задерживаться в Тиходонске. Все решится в ближайший час. Но сообщать о своих планах Козырю не хотел. Ведь подозрения с того полностью не сняты. Возможно, поступит команда прострелить местному авторитету башку, и он недрогнувшей рукой сделает это.

— О чем базар, братва, — в свою очередь ломал комедию Козырь. — Что от нас нужно — говорите, мы все сделаем! Чем можем, поможем!

На такой оптимистической, мажорной ноте бандиты расстались. Емельян проводил москвичей до выхода, изображая радушную улыбку, открыл дверь.

— Пока, пацаны…

Жердь посмотрел вниз, чтобы не споткнуться о порог. Ему не терпелось выскочить наружу. Но рассеянный взгляд зацепился за туфли Емельяна. И задержался на них дольше, чем обычно. Ненамного дольше: на пару секунд. Но дольше, чем обычно смотрят на обувь незнакомого человека.

— Удачи, братан! — сказал Муравей.

— Бывай, — буркнул Жердь.

Тяжелая стальная дверь захлопнулась за гостями.

Емельян вернулся в комнату. Его насторожил последний взгляд гостя. Правда, может, просто понравились туфли? Все пацаны обращают внимание…

— А кто это был? — спросил Емельян у Козыря.

Тот снял взопревшую рубаху и, откинувшись на спинку стула, пил водку из стакана.

— Да кенты тех бакланов, что мы под трубу положили, — ответил за шефа Умный. — Так что держи с ними ухо востро!

Емельян остолбенел. Значит, этот приезжий все понял! Недаром он так пялился!

На самом деле, озабоченный гранатами в руках своих отморозков, Жердь понял не все и не сразу. Быстро выйдя на улицу, он сделал знак татуированным дебилам и быстро пошел прочь.

— Подожди, я уже кольцо вытянул! — крикнул вслед один из татуированных. — Надо вставить!

— Потом вставишь!

Они завернули за угол и зашли в пустынный неухоженный парк, где какой-то мужик выгуливал маленькую белую собачонку. Издали за ними наблюдал совсем молодой юноша в неброской одежде и черной вязаной шапочке. Заподозрить в нем соглядатая было очень сложно, именно поэтому он считался одним из лучших наблюдателей Волкодава.

Муравей сразу плюхнулся на грязную скамейку. Жердь брезгливо поморщился и остался стоять. Отморозки стали рядом, один возился с приведенной в боевое положение гранатой. Руки с синими пальцами заметно дрожали.

— Ты зачем кольцо выдернул?! — зло спросил Жердь, с трудом сдержав бранное слово.

— Так бросать хотел!

— В нас?! Если б не вышли, бросил бы?!

— Ну! — кивнул боец. — Ты же сказал!

— Так не прошло часа! — бригадир был вне себя от ярости.

— Прошло, гляди! — Боец вытянул вперед левую руку с зажатой в татуированных пальцах предохранительной чекой детонатора. Но показывал он не чеку, а часы с запотевшим циферблатом. Однако собачник с интересом смотрел в их сторону. И вряд ли его интересовали часы!

Жердь выругался.

— Не светись тут! Отойди за кусты и там все сделай!

Недовольно насупившись, боец направился к голым зарослям кустарника. Вслед за ним с лаем кинулась собачонка.

Какая-то мысль занозой торчала в сознании Жердя, вызывая смутное беспокойство. Но додумать ее он не успел. Грохнул взрыв, злобно свистнули осколки, ударной волной Жердя сшибло с ног, Муравей свалился со скамейки и закрыл голову руками, второй отморозок вскрикнул, присел и схватился за предплечье. Всем заложило уши, в воздух взлетели окровавленные ошметки. Время стало вязким, воздух сгустился. Над кустами поднимался столб сизого дыма. Белая собачка, поджав хвост, с визгом подбежала к своему хозяину, тот ошарашенно тряс головой, потом подхватил псину и пошел прочь, доставая на ходу мобильный телефон. Быстро пошел обратно юноша в вязаной шапочке.

— Сва… — просипел бригадир, поднимаясь и отряхивая одежду. Рядом с ним шлепнулась в пыль оторванная ступня в стоптанном ботинке. Он мгновенно понял, что насторожило его при выходе из офиса Козыря. И голос немедленно вернулся. — Сваливаем! — заорал Жердь. — Я вспомнил! Это туфли Пана! Все, суки! Кранты вам всем!

— А как же мой кореш? — татуированный толкнул ногой ботинок. Рукав его куртки набух от крови.

— Что? — Муравей тыкал в уши корявыми пальцами.

— Через плечо! — остроумно ответил подельникам Жердь. — На ход, живо!

А юный наблюдатель буквально ворвался в офис «Барьера».

— Они взорвались! — возбужденно закричал он. — Бум — и в клочья!

— Кто их? — выскочили в холл Козырь, Умный, Волкодав и все остальные.

— Не знаю! Или гранатой, или миной накрыло! А кто — откуда ж я знаю…

«Обошлось», — подумал Емельян. Но он здорово ошибся. Причем уже второй раз, что при его профессии было недопустимо.



— Иса Асламбеков, тысяча девятьсот семьдесят третьего года рождения, — Карпенко передал фотографию сидящему справа от него Шауре, тот внимательно всмотрелся, стараясь представить характер, и передал сидящему сзади Булкину.

— Террорист-одиночка захватил междугородний автобус в Минводах, — громко, чтобы перекрыть шум самолетных двигателей продолжал командир.

Бойцы, сидевшие через проход, а также впереди и сзади, встали со своих мест и обступили командира. В обычном рейсе стюардесса обязательно сделала бы им замечание и заставила вернуться на свои места. Но сейчас стюардессы не было, впрочем, как и других пассажиров. Вместительный салон был пуст. Только восемь бойцов первого отделения дивизиона «Меч Немезиды», поднятые по тревоге два часа назад. «Як-40» выполнял спецрейс «Москва — Северный Кавказ».

— У него около тридцати заложников, среди которых есть дети, — продолжал информацию Карпенко. — Он обвешан взрывчаткой, отобрал автомат у гаишника и положил в карман «афганский тюльпан».

— Что? — переспросил Кулаков.

— Граната в стакане с выдернутой чекой. Если этот гад упадет, стакан разобьется, предохранительный рычаг отскочит и произойдет взрыв. Потом сдетонирует остальная взрывчатка.

Булкин выругался:

— Подстраховался, сволочь! Я его на кишках повешу!

Карпенко поморщился:

— Да это понятно… Только вначале надо к нему подобраться. А он мастерски выбрал позицию…

— Кто там, на месте? — поинтересовался Шаура.

— Все. Как обычно. Милиция, ФСБ, переговорщики, группа антитеррора. Но когда мы прибудем, командование приму я. И имейте в виду, мы проходим как обычная группа из Центра «Т».

— Ясное дело, — кивнул Вадим Семененко.

— И еще имейте в виду, — продолжил командир. — Это экзамен на нашу пригодность. Хотя прямо так вопрос никто не ставил, но думаю, рассматривается это именно так.



Шлыка трясло, как при жестокой ломке. Он попытался отвернуться, но грязные мозолистые пальцы Бритого жестко ухватили его за подбородок и, чуть не сломав шею, развернули голову обратно.

— Смотри, сука! Смотри, пока глаза есть! — велел Бритый, и Шлыку уже ничего не оставалось делать, как подчиниться.

Толченый, будто играясь, легонько тюкнул топориком по бревну, и очередной душераздирающий крик разнесся между голыми скелетами деревьев, отдаваясь эхом в пустынной, продуваемой злыми осенними ветрами лесопосадке. Шлык почувствовал, как по его левой ноге потекла горячая струйка.

Гуля лежал лицом вниз, тяжелый ботинок Соболя вдавливал в рыхлую холодную листву его неестественно изогнутую шею. А Пит ногой прижимал к бревну его руку. Точнее, то что от нее осталось: Толченый отсек уже четвертый палец и с торжествующим возгласом подбросил его вверх. Совершив пируэт, окровавленный кусочек плоти упал на землю, и Толченый тут же втоптал его в грязь.

Горло Шлыка сдавил спазм. Он был полностью деморализован. Хотя он неоднократно участвовал в расправах над провинившимися, но, когда расправиться собираются с ним самим — это совсем другое дело.

Экзекуция над Гулей, известным вокзальным каталой, продолжалась уже более получаса. Зря он был уверен, что ничего им не сделают, зря надеялся на свою хитрость, ловкость, поддержку вокзальной братвы и старенький наган. Они долго паслись в чужом огороде, но Питу все-таки удалось отловить нарушителей правил… Когда спустились густые сумерки, всех четверых привезли в лес, и Шлык почувствовал, что это конечная станция. Всех закопают в холодную землю, и по понятиям это будет правильно, вокзальная братва никаких предъяв сделать не сможет.

Так и случилось: Пит сразу пристрелил Голубя и Коваля, их тела валялись тут же, и Гуля им, наверное, завидовал. Наверняка он сейчас молился о том, чтобы умереть, а не о том, чтобы избежать смерти.

Бритый и еще один долговязый парень, которого Шлык прежде не видел и не знал клички, брезгливо держали его под локти. Но зачем его, Шлыка, заставляли смотреть на то, что происходит? Чего добивались люди Лисицы? Самого Шлыка лишь дважды ударили по лицу, лишив переднего резца, после чего рот братка наполнился кровью, он глотал ее, но иногда не успевал и сплевывал на землю. Похоже, что ему преподносят урок, воспитывают… Но тогда, значит, что его не собираются убивать… Шлык боялся в это поверить.

— Как самочувствие, Гуля? — Лисицин убрал ногу и неторопливо закурил. — Вижу, не очень хорошо… Да? Дерьмово выглядишь, старик. Приболел, что ли? — В тоне Пита чувствовалось участие и забота, причем изображал он их довольно естественно.

— Прикинь, ведь у тебя не хватает нескольких пальцев! Как ты теперь будешь «катать»? Даже если честно сдавать, то как держать колоду? Хотя ты-то честно никогда не играешь! Но все равно — катала без пальцев дело невиданное! Казус какой-то… Слыхал такое словечко, Гуля, «казус»? Очень забавное слово. Эй, ты меня слышишь?

Соболь нагнулся, схватил Гулю за волосы и оторвал его голову от земли. Левый заплывший глаз пленника ничего не видел, второй, налитый кровью, бессмысленно блуждал из стороны в сторону. Верхняя рассеченная губа распухла. Нос тоже разбит и смещен в сторону.

— Слышит, шеф! — доложил Соболь.

— Перевяжите меня, — вдруг тихо прохрипел Гуля. — Перевя…

Но никто не испытывал к Гуле жалости. Даже Шлык. Он был больше озабочен тем, что ожидает лично его. В конце концов, Гуля командовал всеми, а он только подчинялся. Беспечно поигрывающий топориком Толченый отошел в сторону, воткнул лезвие в дерево и принялся мочиться.

— Казусы разные бывают, — продолжил Пит. — Прикинь, приходишь ты домой, а я с твоей бабой в постели. Казус? Конечно, казус! Еще какой… Или я прихожу на свою территорию бабки снимать, а ты уже все снял без меня! И это казус!

Лисицин присел и заглянул избитому человеку в лицо.

— Ты не думай, мне тебя жаль, старик, — он помолчал. — И жаль, что у нас с тобой такая ботва вышла. Но ничего не поделаешь, Гуля. Закон жизни. К тому же я тебя неоднократно предупреждал… Верно? Я ведь предупреждал тебя?

Гуля прошамкал что-то разбитыми губами, но понять смысл сказанного не удавалось. Пит склонил голову:

— Что-что?

— Предупреждал… Пит, я…

— Нет-нет, Гуля, — отмахнулся Лисицин. — Не надо оправданий. Поезд ушел, Гуля. Тю-тю. Слыхал такое выражение: «Поздно пить боржоми, когда почки отвалились»? Очень грамотное замечание. В цвет! А это уже философия, Гуля. Ты философией случайно не увлекаешься?.. Напрасно…

Пит заводил сам себя, и неизвестно, в какие бы еще дебри залез он в ходе своих рассуждений, но его прервал звонок мобильника. Вор достал аппарат, посмотрел на экран и прищелкнул языком. Затем отошел в сторону, чтобы его разговор не был слышен окружающим. Вернулся минуты через две.

— Так, братва, — Пит похлопал себя по карманам куртки, нащупал сигареты и достал пачку. — У меня нарисовалось срочное дельце. Суета сует, в рот ее… Придется сворачиваться, как бы ни была мне приятна процедура общения с милыми людьми. Прикинь, Гуля, это я тебя имею в виду. А ведь сегодняшний день много значил для нас обоих. Не знаешь почему?

Гуля обреченно молчал.

— Потому что это день прощания. Мы уже больше не увидимся, и я, как это говорится, скорблю… — Вор обернулся. — Толченый, давай за руль, отвезешь меня! Соболь, вы тут сами заканчивайте. На куски больше никого не кромсать. Не будем делать сисю мягкой. Просто похороните этого ублюдка со всеми почестями, — он указал пальцем на Гулю. — Закопайте живьем. Будем гуманистами. Подарим ему еще несколько мгновений жизни.

Соболев равнодушно пожал плечами.

— А с этим засранцем что? — заскорузлый палец Соболева ткнул в направлении Шлыка с мокрыми штанами, который уже почти висел на руках Бритого и его напарника. Он был в полубессознательном состоянии.

— Этот пусть живет, разрешаю, — Пит великодушно взмахнул рукой. — Он хороший урок получил. Пусть теперь наладит бизнес на вокзале. Прогресс не должен стоять на месте. Истина, Соболь! Секи!

Они дошли до просеки, на которой стоял забрызганный грязью «Мерседес». Пыж пускал клубы дыма поверх приспущенного стекла.

— Слышь, Пит, а зачем ты этого оставил? — угрюмо спросил Толченый. — Он же прямой свидетель!

— Ты, Леха, отстал от жизни! — назидательно сказал Пит. — Сейчас свидетели никого не интересуют. Всех только бабло интересует.

«Мерседес», раскачиваясь на кочках и скользя по жидкой грязи, с трудом выбирался из лесопосадки. Если бы инженеры и конструктора корпорации «Мерседес-Бенц» увидели, в каких условиях эксплуатируется их детище, они бы наверняка получили нервное потрясение. Наконец, шипованные колеса вцепились в асфальтовое покрытие. Машина резко набрала скорость.



— Вот тута… — Ермолай ткнул сломанным пальцем в свежезарытую траншею под ногами. Избитый, с окровавленным лицом, он в полной мере ощущал сырость и холод осенней земли, потому что стоял босиком, словно коммунист перед расстрелом на идеологически выдержанных полотнах времен развитого социализма. И хорошо представлял, как стыло, мокро и неуютно там, внизу, где лежат шестеро посланцев столичной братвы… Наглядность этого представления особенно обострялась тем очевидным фактом, что ему предстояло лечь рядом с недавними гостями. Причем в самое ближайшее время.

— Точняк? — спросил Муравей и ударил его пистолетом в ухо. — Или опять му-му водишь?

Ермолай пошатнулся, но удержался на ногах. Сейчас он, вдобавок ко всему, оглох на одно ухо.

— Теперь точняк… Вон, напротив березка сломанная…

— Ща проверим! — Жердь достал телефон и набрал номер Пана. В трубке пошли длинные гудки. — А ну, тихо всем!

Не обращая внимания на грязь, Жердь опустился на колени и приложил ухо к сырой земле. Влага усиливает звукопроводимость. С двухметровой глубины, из-под железной трубы, пробилась и достигла поверхности бравурная мелодия «Танца с саблями».

— Слышу, — сообщил Жердь напряженно ожидающей братве. — Еле-еле, но слышно…

Он поочередно набрал номера Скуластого, Гвоздя и Шкипера. Тиходонская земля отозвалась «Муркой», «Гоп-стопом» и «Колымой»…

— Ясно! — Жердь встал, без особого успеха почистил колени, вытер платком правую половину лица и набрал номер Дяди. — Сейчас сделаешь голос нашего старшего! — приказал он Емельяну, указав под ноги. — Я тебе скажу, что говорить…

Емельян хлюпнул разбитым носом, взял телефон и прижал к здоровому уху.

— Что не встречаете, в натуре? Сколько можно на вокзале сидеть? — голос Григорьева прозвучал так натурально, что братки вздрогнули.

Караваев на другом конце провода оторопел.

— Пан?! На каком вокзале? Что за херня? Куда вы пропали? — Усиленный динамиком громкой связи голос Дяди отчетливо разносился между голых черных деревьев. В нем отчетливо читались растерянность и непонимание.

— Да убили нас всех в Тиходонске. В земле лежим…

— Как убили?! Ты что, дури обкурился?!

Жердь забрал телефон:

— Как я говорил, так и убили. Они и в поезд не садились. А тебя один клоун обманул, который голоса подделывает. Сейчас я его казнить буду…

Не прерывая разговора, Жердь извлек из кармана куртки пистолет и прострелил Ермолаю голову. Пуля прошла навылет, Муравей, выругавшись, шарахнулся в сторону. Труп упал на рыхлую землю лицом вниз.

— Ты чего, совсем?! — заорал Муравей. Лицо его было забрызгано кровью. — Чуть меня не пришил!

— Да ничего, все нормально, — сказал Жердь в трубку. — Так чего нам делать?

Громкую связь он отключил, но по последовавшему ответу все поняли, какую команду дал Караваев.

— Харэ. Пустим им кровь и вернемся, — сказал Жердь.



— …Не все крестовые походы можно назвать удачными: во втором и пятом цели не были достигнуты, третий закончился не возвращением Иерусалима, а договором с султаном Салах-ад-дином о свободном проходе христиан к святым местам…

— Разве такой договор считается неудачей, Муса Мусаевич? — спросил Сербинов — рыжий долговязый парень с выраженными веснушками. Учился он, в основном, на «тройки», но сейчас тема его заинтересовала. — Раз договорились, значит, цель достигнута!

— Верно, Володя, — учитель доброжелательно улыбнулся. Это был высокий симпатичный мужчина лет сорока пяти, с гладко зачесанными волосами цвета вороньего крыла и смуглым лицом. — Но переговоры — это хлеб дипломатов, а не военачальников…

— Когда за спиной большое войско — договариваться легче! — гоготнул Витька Земляков, вытянув длинные ноги на середину прохода.

— Я буду дипломатом, — сказал Сербинов. — Лучше договариваться, чем воевать. По крайне мере не убьют!

Класс рассмеялся.

— В седьмом походе войско крестоносцев было взято в плен и освобождено за выкуп, — продолжил Муса Мусаевич. — Тут действительно пришлось поработать дипломатам.

— Что же это за войско такое? — усмехнулся маленький черноглазый Исмаилов. — Если целиком попало в плен? Что это за вояки?

Муса Мусаевич вздохнул и потрепал мальчика по голове:

— Не спеши с выводами, Али! В жизни всякое бывает. Особенно когда идет война… Иногда целесообразней сдаться, чтобы спасти жизни солдат.

Али несогласно покачал головой:

— Мой папа говорит: «Никогда не станет героем тот, кто думает о последствиях!» Надо ввязаться в бой и биться до конца!

Учитель перестал улыбаться:

— Когда подрастешь, мы с тобой поговорим на эту тему…

Прозвеневший звонок прервал дискуссию. Девятиклассники зашумели, захлопали крышками парт и принялись собирать вещи. Несколько ребят и три девочки окружили учителя:

— Муса Мусаевич, а кружок сегодня будет?

— Конечно, обязательно, — кивнул тот.

В это время распахнулась дверь и в класс вошли два крепких мужчины с решительными лицами. Хотя они были в обычной гражданской одежде, манеры и внешний вид выдавали причастность к серьезным структурам правоохраны. Сзади с испуганным видом стояла директриса.

— Муса Мусаевич Асламбеков? — жестко спросил тот, кто шел впереди.

Хотя никакой вины за собой учитель истории не чувствовал, у него взмокрела спина.

— Да, — севшим голосом ответил он. — А… А что случилось?

— Иса Мусаевич Асламбеков ваш брат? — не менее жестко спросил второй вошедший.

— Да… Но мы давно не поддерживаем с ним отношений… Он что-то натворил?

— Вам придется проехать с нами, — тоном, не терпящим возражений, сообщил первый.

Муса Мусаевич ощутил, что вокруг возникла прозрачная, но прочная стена, которая вмиг отгородила его от родной школы, девятого «Б», в котором он был классным руководителем, от всего привычного уклада жизни и устоявшегося ежедневного распорядка.

— Но я не могу… У меня занятия для отстающих и кружок…

Но его никто не слушал.

— Это ненадолго. К тому же кружок можно перенести на завтра. Одевайтесь!

— Но мне надо предупредить жену и детей…

— Ей сообщат. Одевайтесь.

Учителя вывели из школы и посадили в зеленый микроавтобус с черными военными номерами и шторками на окнах. За рулем напряженно ожидал прапорщик в камуфляжной форме. Микроавтобус резко рванул с места и сразу набрал скорость, молчаливые сопровождающие задернули шторки. Некоторое время Муса Мусаевич сидел молча, лихорадочно соображая, что такого мог натворить его непутевый братец. От Исы можно ожидать чего угодно, он уже дважды сидел в тюрьме, лежал в психбольнице… Но сейчас, судя по всему, он выкинул нечто из ряда вон выходящее. Во всяком случае, эти двое не похожи на обычных милиционеров…

— Вы, извините, откуда? — набравшись смелости, спросил Муса Мусаевич. — В смысле, из какого ведомства?

— Из Центра антитеррора, — коротко ответил один из сопровождающих. Или конвоиров?

— Куда вы меня везете? — Учитель был изрядно напуган. — И почему антитеррор?

Кровь стучала в висках, наверняка давление подскочило до ста шестидесяти. Он не мог вспомнить, захватил ли с собой нитроглицерин. А шарить в карманах не рискнул, чтобы страшные незнакомцы не подумали ничего лишнего.

Судя по характеру движения, микроавтобус выехал за город и несся по шоссе.

— Куда вы меня везете? — повторил учитель. — Что случилось?

— Сейчас все узнаешь! — грубо ответил второй сопровождающий. — Потерпи немного!

Терпеть пришлось сорок минут, и каждая показалась часом. Наконец, микроавтобус снизил скорость, сделал несколько поворотов и остановился. Дверь распахнулась, запахло степью.

— Выходим! — скомандовал первый сопровождающий. Он был более вежлив, чем второй.

Мужчины ловко выпрыгнули наружу, учитель неловко последовал за ними. Зеленый микроавтобус стоял в степи, на шоссейной развязке. Вокруг было много машин и людей — военных, милиционеров, штатских. Они стояли группами, многие с оружием на изготовку, нервно переговаривались, курили. Мимо прошли двое гражданских, на плечах у них лежали громоздкие ружья с сошками, как у ручного пулемета, который военрук Симонов показывал школьникам на уроках НВП. Несколько человек смотрели в бинокли, Мусса тоже посмотрел в том направлении. Метрах в трехстах, на переброшенной через железнодорожные пути эстакаде стоял красный, забрызганный грязью «Икарус», от которого и исходило владевшее всеми напряжение и нервозность.

— Слушай меня, Иса, отпусти женщин и детей, — убедительно говорил в микрофон портативной рации широкоплечий мужчина в черной куртке, таких же джинсах и черной лыжной шапочке. — Будь человеком. У тебя же самого есть мать, есть родственники…

— Никого у меня нет, — зло огрызнулся голос из динамика. — Давайте миллион долларов и самолет, а то всех подниму на воздух!

Несмотря на металлический тембр, голос показался Мусе отдаленно знакомым. Но сейчас он не мог анализировать — чей это голос, да и вообще не мог ни на чем сосредоточиться. У него кружилась голова и прыгали мушки перед глазами — значит, давление поднялось до ста восьмидесяти… И он хотел только одного: чтобы его скорее отпустили и он вернулся в свой дом, к Розе и детям.

Первый сопровождающий подошел к широкоплечему с рацией и что-то пошептал на ухо. Тот кивнул и снова нажал кнопку передачи:

— Как это — никого нет? А твой брат Муса Мусаевич? Он здесь и хочет с тобой поговорить!

— Не собираюсь ни с кем разговаривать! Делайте, что я сказал, иначе пристрелю одну корову и выброшу ее вам!

— Не дури, Иса. Брат, родная кровь, он уже идет к тебе. Его глазами на тебя смотрит весь род Асламбековых!

Мужчина отключил рацию и повернулся к Мусе.

— Здравствуйте, Муса Мусаевич! — холодным официальным тоном сказал он. — Я генерал Иванов Петр Петрович…

Муса, конечно, не знал, что перед ним генерал Карпенко. Ему не положено было знать настоящее имя. Да оно его и не интересовало. Сейчас его вообще ничего не интересовало. Учитель находился в ступоре.

— Ваш брат захватил автобус с невинными людьми, он угрожает убивать заложников по одному или взорвать всех вместе с собой. В каждого, кто пытается приблизиться, он стреляет. А в брата не выстрелит. Поэтому вы подойдете к автобусу и убедите его не делать глупостей…

— Убедить Ису?! Я?! Да он меня знать не хочет, хотя я старший брат! Он давно отказался от семьи, он нарушил кавказские законы родства… Я не могу ничего сделать!

— Вы пойдете, вступите с ним в переговоры и убедите сдаться! — жестко повторил генерал.

Учитель закрутил головой. Если зайца загнать в угол, он бросается в атаку.

— Нет! Это незаконно! Вы не можете меня заставить! Хоть Иса мой брат, я никакого отношения к нему не имею, у него своя жизнь! Я-то тут при чем?!

— А при чем пассажиры автобуса?! — рявкнул Карпенко. — При чем женщины и дети, которых твой братец обещает взорвать?! При чем милиционер, которого он чуть не застрелил?! При чем я?! Или я к твоему Исе имею отношение?! Или ребята?!

Генерал обвел рукой собравшихся вокруг мужчин с суровыми лицами. Они смотрели на учителя в упор, и ни в одном взгляде он не читал сочувствия. Ни капли. Скорей осуждение и холодное презрение. Как будто это он захватил автобус с заложниками…

— Так что, Муса, как ни крути, а ты к своему единокровному упырю ближе всех нас! — Карпенко погрозил учителю пальцем. — Поэтому ты к нему и пойдешь!

И Муса Асламбеков пошел к Исе Асламбекову, своему родному брату. Он передвигал одеревеневшие негнущиеся ноги, асфальт казался скользким, как лед, и расстояние до «Икаруса» не уменьшалось. Сил не было, голова разрывалась, как паровой котел с заклинившим аварийным клапаном. Но холодное презрение в глазах борцов с террористами толкало в спину, и он делал очередной шаг.

Наконец, грязный борт автобуса приблизился. За мутными окнами маячили бледные испуганные лица.

«Живой щит», — подумал учитель истории, который регулярно читал газеты. Он остановился метрах в десяти, не зная, что делать дальше. Передняя дверь с шипением открылась.

— Зачем пришел, Муса? — раздался злой окрик брата. Его самого видно не было. — Ты с ними заодно? Против меня?

— Я не против тебя. Они меня насильно привезли. Почему ты захватил невинных людей?

— Не твое дело! Ты всегда только и делал, что читал свои книжки, а жизни никогда не видел! — В голосе Исы отчетливо слышались истерические потки. — Я жил не только свою жизнь, я жил и за тебя тоже! Хоть это ты старший брат!

— Разве жить — это сидеть в тюрьме и захватывать заложников? — спросил Муса первое, что пришло в голову. — Ты огорчаешь отца, мать, всех родственников. Ты приносишь горе в семьи этих людей. Отпусти их! Подумай, что скажет дядя Магомед или тетя Мисиду, когда узнают про все это…

За дверью, в глубине салона, что-то шевельнулось.

— Слушай, Муса, — уже другим голосом заговорил брат. — Сейчас мне привезут миллион долларов, дадут самолет, и я улечу, буду жить как король! Полетели со мной! Нам хватит этого миллиона, и к нам приедут родители, и дядя Магомед, и тетя Мисиду, и Али, и Хасан — все приедут! Давай улетим!

— Куда мы улетим, Иса? Куда? Нигде в мире не принимают преступников. И никто из близких не приедет к тому, кто опозорил наш род!

В дверном проеме показалась полная женщина. Ее лицо искажал ужас. Сзади стоял Иса, осторожно выглядывая из-за женского плеча.

— Наоборот, я возвеличу наш род! — горячечно говорил он. — Родственники будут гордиться мной!

— Отпусти эту бедную женщину, Иса! Ей очень страшно!

— Отпущу, брат! Я всех отпущу. Спускайся еще, корова! Это я не тебе, брат…

Иса спрятался за женщину, но он был выше, и его ноги стояли на нижней ступеньке. Худые ноги в перекрученных штанах и раздолбанных туфлях. Наверное, ему холодно в таких ходить…

— У тебя плохие туфли, Иса, — печально сказал Муса Мусаевич. — Помнишь, раньше ты всегда получал мои вещи. Я носил их аккуратно, и они оставались почти новыми… Хочешь, я отдам тебе свои ботинки? Крепкие, на меху…

Не видя лица брата, он обращался к его ногам. А сам думал, что обязательно поменяется с Исой обувью — в тюрьме ему пригодятся хорошие башмаки, а он дома переобуется…

— Мы купим самую лучшую одежду, какую захотим! — убежденно сказал Иса. — Я хочу ковбойские сапоги и шляпу, помнишь, как у этого, из кино… Ты правда не с ними заодно? Я мог тебя застрелить, но ты ведь мой брат…

— Я не с ними Иса. Но я говорю тебе: отпусти всех пассажиров! Не делай им зла!

— Обещаю, Муса! Как только…

Учитель не мог видеть глаза брата, а потому все время смотрел на его ноги. И вдруг штанины лопнули, а ноги с треском прогнулись назад — вначале правая, потом левая, как будто кто-то сильно ударил по ним молотком. Точнее, двумя молотками. Что это?!

Иса отчаянно закричал и наклонился вперед, при этом он цеплялся за полную женщину, но удержаться не смог, вывалился наружу и всей тяжестью грохнулся на асфальт. Муса бросился было на помощь — не расшибся ли, но увидел под распахнутым плащом «пояс шахида» и отшатнулся.

— Вот зачем ты пришел! — с укором прохрипел младший брат, скребя себя по груди.

Их глаза встретились. И тут же Ису ударили еще два молотка: один пробил круглую красную дыру под правым глазом, другой клюнул в грудь, ниже левой ключицы. Его тело выгнулось, дернулось и обмякло. Вокруг быстро расплывалась лужа крови.

— Что вы сделали?! За что? — не своим голосом закричал Муса Мусаевич, наклонившись над распростертым телом. — Он же хотел сдаться!

Сильный удар сзади сбил его с ног.

— Сдаться он хотел? Он нас всех убить хотел! — крепкий мужчина в спортивном костюме бил его смертным боем и приговаривал:

— Получи, сука, за братца! Получи! Получи!

Из автобуса выскочил водитель и еще несколько пассажиров, все они набросились на учителя и принялись пинать его ногами. Тот стонал и закрывал голову руками.

Топая тяжелыми ботинками, подбежали люди в форме и штатском, все они, не обращая внимания на чинимую расправу, окружили убитого террориста. Настроение у сотрудников спецслужб было радостным, и они этого не скрывали..

— Молодцы, москвичи, чисто сработали! — Милицейский полковник в форме, смеясь, похлопал по спине Карпенко, который склонился над распростертым телом. Генерал выпрямился, довольно улыбаясь.

— Ребята у меня мастера! Гляди: ноги с двухсот метров и корпус-голова с пятисот! Видел когда-нибудь такое?

— Никогда не видел! — продолжал смеяться полковник. — И ФСБ такого не видела, и СОБР! Так, парни?

Стоящие вокруг суровые мужчины улыбались, кто-то кивал, кто-то не соглашался, вспоминая, что «был один случай»… В руках у некоторых появились плоские стальные фляжки.

Карпенко, оценив попадания, осмотрелся и, тут же «въехав» в ситуацию, растолкал вошедших в раж драчунов:

— Вы что?! Он же нам помог вас спасти! За что вы его бьете? Если бы не он, вы бы до сих пор под прицелом сидели!

Пассажиры тяжело дышали и прятали глаза.

— Они вместе улететь собирались… Вместе миллион тратить…

— Хитрость это! Вон куда этот гад улетел! — Карпенко поднял Мусу на ноги и протянул свой платок. — Вытри кровь, учитель! Спасибо за помощь!

Но тот оттолкнул протянутую руку:

— Я вам не помогал его убивать! Вы просто использовали меня. Противозаконно и подло!

Пошатываясь, Муса Мусаевич Асламбеков пошел прочь. Кровь на лице смешивалась со слезами. Навстречу ему бежали четверо снайперов, которым не терпелось полюбоваться на отлично выполненную работу. Со степи дул холодный, пронизывающий ветер.

«Спецы» в форме и штатском согрелись несколькими глотками водки и недорогого коньяка, погрузились в машины и автобусы и отправились отдыхать. На месте происшествия их сменила оперативно-следственная группа.

— Слышь, Петр Петрович, оставь телефончик, — попросил при прощании милицейский полковник — начальник местного УВД. — Вдруг сложная ситуация возникнет, я тебе напрямую и звякну!

— Конечно, коллега, какие проблемы! — Карпенко продиктовал номер, по которому никто и никогда не дозвонится до Петра Петровича Иванова. Потом они крепко пожали друг другу руки.

На следующий день в Москве состоялся «разбор полетов». Пробное задание дивизиона было отмечено оценкой «отлично» — как за методику проведения, так и за технику исполнения. «Меч Немезиды» заступил на боевое дежурство.

Глава 6

Время стрельбы


Тиходонск

Сев за стол, Буланов обнаружил рядом со своей тарелкой корявый детский рисунок. На нем был изображен длиннорукий уродец рядом с белой машиной. На машине написано «мерсс», в небе пылают ярко-красные буквы: «з днем ражденя папа!».

Козырь хмыкнул. Сегодня ему стукнуло тридцать два, все верно. Под утро Полина вручила подарочный пакет с туалетной водой за полторы сотни баксов, а затем вручила себя — раздобревшую за семь лет супружеской жизни дуру с обвислыми животом и грудью, пахнущую мятным спреем. Козырю сто лет не сдалась туалетная вода, он никогда ею не пользуется. А вот женой хочешь не хочешь воспользоваться пришлось — все-таки сестра заместителя мэра, ссориться с этой чертовой родней Козырю не резон.

Буланов снова хмыкнул, глядя на рисунок. Его сын, семилетний Кирилл Васильевич, сидел напротив и вяло приканчивал свою порцию овсянки.

— С днем рождения, — робко озвучил сын, не поднимая глаза.

— Это ты меня нарисовал? — Буланов показал на рисунок.

— Ну.

— Чего-то у меня руки слишком длинные.

— Нормальные руки, чё.

— Для гориллы, может, и нормальные. Я ж не горилла.

Сын заулыбался в тарелку и перестал жевать. Словно почуяв перебой в нормальной работе детского организма, из коридора примчалась нянечка, запричитала: «Кирюша, Кирюша! Уже половина восьмого, в школу опоздаешь!»

— Не опоздает, — отрезал Козырь. — Сегодня я сам его отвезу.

У Кирюши от восторга даже челюсть отвисла. Последняя ложка овсянки, которую он успел перед этим отправить в рот, упала обратно в тарелку. Папа — сам! — отвезет его в школу на своем белом «Мерседесе»! По этому случаю завтрак был закончен с космической скоростью, уже через две минуты Кирилл, одетый и обутый, ждал в прихожей.

Козырь неторопливо встал из-за стола, придирчиво оглядел сына. Новенькая куртка-«натовка», ботинки на толстой подошве, утыканные карманами брючки — все это барахло покупалось в специализированных бутиках и стоило немалых денег. Кирюха выглядел как отпрыск богатого и уважаемого семейства. Все в тему, все так и должно быть. И то, что лицом Кирюха пошел в отца, даже губы поджимает точь-в-точь как Козырь, — это тоже в тему. Вот только…

Только не хватает в нем булановской стали и булановского задора, вот в чем дело. И слишком много другого…

Приоткрылась дверь спальни, оттуда показалась Полина с помятым заспанным лицом.

— Еще не ушли? Слушай, Вася, я на вечер заказала зал в «Ямайке»… Отец будет, и все наши, и Зема… Даже Григорий Леонидович обещал прийти. Так что ты сегодня не поздно, ладно?

Земой в узком кругу называли мэра Тиходонска, Петра Ивановича Замятина. А Григорий Леонидович был главой администрации губернатора Тиходонской области.

— А кто тебя просил? — сказал Козырь.

— Ну как? Положено ведь… Ты ж сам хотел сойтись с ними поближе.

Верно, хотел. Было.

— Предупреждать надо!

Козырь отвернулся и с глухим раздражением посмотрел на покорно дожидающегося сына.

— Ну чего глаза прячешь? — Он вдруг вспомнил, что собирался с Волкодавом метнуться с утра на консервный завод, где сегодня проводилось собрание акционеров. — Смотри на меня, не тушуйся, как баба. Вот так. И всегда прямо смотри, понял?

Кирилл старательно уставился на него, пожирая глазами.

— А куртку эту пиндосовскую выбрось на хер. Ты не пиндос, запомни. Пиндосы за бугром живут. Увижу еще раз — обоим выпишу, и тебе, и матери…

Он глянул на Полину, хотел добавить что-то еще, но махнул рукой и стал обуваться.



Белый «Мерседес» мчал по резервной полосе, оставляя за собой облако водяной пыли. Всю ночь лил дождь, несколько улочек на окраине подтопило, и даже здесь, на главном проспекте города, стояли глубокие лужи. Несмотря на час пик, поток машин двигался медленно, осторожно, перед каждым перекрестком собирались пробки. И только Волкодаву все нипочем. Он давил в пол педаль газа, сигналом и фарами сметая другие машины со своей полосы. Белая акула разрезала косяк сельди. Казалось, даже уличная грязь не пристает к этому гладкому стальному телу. На фоне будничных замызганных «Жигулей», «дэушек» и «Фордов» длинный белоснежный «Мерседес» казался существом из другого мира. Да так оно, по сути, и было: здесь, в этом дождливом суетливом мирке, акулы не живут — они здесь питаются.

Семилетний Кирюха с восторгом пялился в окно, размахивал руками, строил рожи водителям соседних машин. Те только угрюмо провожали его глазами. В колонках наяривал шансон, в жарко прогретом салоне висел запах табачного перегара, но опьяненному Кирюхе нравилось все — и шансон, и перегар, и даже дядя Волкодав, бритый под ноль, похожий на огромный узловатый кулак.

— Хватит, — сказал Козырь, не оборачиваясь.

— Чего? — покосился Волкодав.

— Не тебе. Пацану. Кирюха, слышь?

За громкой музыкой Кирилл не услышал его.

— Хватит дразнить этих уё… — гаркнул Козырь и неожиданно запнулся. — Слышишь, нет? Эй!

Кирилл повернул к нему раскрасневшееся от возбуждения лицо.

— Сядь нормально, говорю! — прикрикнул Козырь.

— Да папа, смотри! Они ж ползут, как неживые! — Сын не унимался. — А мы их всех обгоняем! Во как!

— А чё, пацан верно подметил, — почтительно подхихикнул Волкодав. — Будущий лидер, ясен перец…

— А ты воспитатель хренов, — сказал Козырь.

Волкодав осклабился, глянул в зеркало заднего вида.

— Эт-да!

Очередной перекресток пролетели на мигающий желтый, едва не протаранив в бок нетерпеливую «Волгу», выскочившую впереди остальных. Волкодав, ругнувшись, ударил кулаком по сигналу.

— Куда лезешь, козел! — пропищал Кирюха в заднее стекло. — На, отсоси!

Волкодав заржал в голос. Козырь тоже не удержался, хмыкнул. И тут же, обернувшись, влепил сыну сильную затрещину, от которой Кирилл едва не свалился на пол.

— Со старшими так не разговаривают, понял? — Он наставил на опешившего Кирилла указательный палец. — Ну чего глаза опять прячешь? Смотри сюда, запоминай. Каждый мужчина за свои слова отвечает. А ты ни хрена не отвечаешь — потому что не мужчина пока еще, а сопля малая. Понял? Сиди и помалкивай.

Козырь откинулся в своем сиденье, сосредоточенно уставился в окно. В зеркало заднего вида Волкодав видел, как мальчишка из последних сил сдерживается, чтобы не разреветься, хмурит брови и сжимает зубы. Самому Волкодаву, выросшему в глухом интернате под Воронежем, было непонятно, чего еще нужно этому пацаненку, у которого в жизни и так все есть. Даже папа с мамой. Странные дети пошли.

— Емельян вчера вечером отзвониться обещал, — сказал он, пытаясь отвлечь раздраженного шефа. — Пропал куда-то… Бухает, что ли. Или спит в тряпку.

— Добухается, — резко отозвался Козырь. — Что там по москварям? Кто их порвал вчера в сквере?

— Да сами, скорее всего. Менты одного баклана вычислили, тот с псиной гулял неподалеку, видел все. Говорит, крутился там парень какой-то с гранатой, в кустах прятался… Ну а потом взорвался. Ошметки кой-какие собрали, весь сквер обшарили. Сходится вроде бы: один труп. На большее не наскребли.

— А где тогда остальные?

Волкодав неуверенно пожал плечами:

— Так Емельян же ими и занимался… Гонцов рассылал, все такое…

Прервав его, по салону рассыпалась резкая трель мобильника. Козырь мельком глянул на экран: звонил Умный, — поднес трубку к уху.

— Слушаю…

Волкодав перестроился в правый ряд, свернул к гимназии. Это было одно из самых престижных учебных заведений в городе, многие зажиточные и влиятельные родители возили сюда своих чад с разных концов Тиходонска. Поэтому сейчас, за десять минут до звонка, узкая улочка была буквально запружена машинами. Ни секунды не думая, Волкодав вырулил на пешеходную дорожку, где тоже было довольно многолюдно, и попер, разгоняя прохожих, прямо к крыльцу гимназии. Встретившись в заднем зеркале с глазами Кирюхи, бандит заговорщически подмигнул.

Все это время Козырь молча слушал по телефону возбужденную речь Умного. Слушал и мрачнел с каждой секундой. Лихо развернувшись, «Мерседес» остановился перед самыми ступеньками. Кирилл стал выбираться наружу, вопросительно поглядывая на отца, чтобы проститься. Но Козырю было не до него.

— Суки… Во, суки. Ладно. Собирай братву, будьте на месте. Мы скоро, — сказал он в трубку. — Потом повернул к Волкодаву перекошенное от бешенства лицо: — Они Емельяна грохнули. Аккурат рядом с той трубой.

Волкодав присвистнул. Дело запахло большой войной.

— Гони в «Рай», — сказал Козырь.

Перегнувшись через сиденье, Волкодав захлопнул заднюю дверь перед носом сошедшего на тротуар Кирилла. Громко сигналя, белый «Мерседес» помчал прочь.



Примерно в то же время, когда в гимназии прозвенел звонок к первому уроку, на тиходонском вокзале объявили о прибытии поезда из Москвы. В единственном спальном вагоне состава приехала известная московская поп-группа вместе со своей администрацией, осветителями, звукорежиссерами, телохранителями и основными инструментами. Грузчики выносили огромные ящики и брезентовые сумки, оттесняя толпу промокших фанаток, истерично орущих и визжащих.

— Во, шавки безмозглые, — Муравей поежился, глубже воткнул голову в воротник куртки. — И чего орут-то?

— Лабухов встречают, — мрачно ответил Жердь.

Они стояли на перроне у открытой двери соседнего купейного вагона, оглядывая выходящих пассажиров.

— А что за лабухи? Серьезные — или так, приблатненные?

— С пулей в башке, — Жердь через плечо покосился на двух рослых негров, выскочивших из спального вагона, пожевал губами и длинно сплюнул на асфальт.

— Не понимаю я этой современной музыки, — глубокомысленно заметил Муравей. — Слова есть, смысла нет. Звуки какие-то тоже есть, а мелодии — хрен. Пык-мык, как из жопы. И чего эти шавки бесятся — хоть убей, не пойму…

— Ничего, у нас своя музыка будет, — сказал Жердь.

— Ага, — с сомнением произнес Муравей. — Хрен-на-ны называется.

Он упрямо выдвинул вперед челюсть, сморкнулся, вытер пальцы о джинсы.

— Не возьму в толк, что ты задумал, — продолжил он. — Дело гнилое. Отловить его, сучару, башку отстрелить — и все. А ты Зимний штурмовать затеял…

— Хватит бздеть, — сказал Жердь. — Вон, подарок прибыл, гляди.

Он глазами показал Муравью на последнего пассажира, вышедшего в тамбур. Муравей кивнул и подобрался. Пассажир подождал, когда на перрон выберутся мамаша с дочкой и чемоданом на колесиках, затем подхватил две огромных спортивных сумки, легко спустился по ступенькам и остановился перед Жердем и Муравьем.

— Ну? — сказал он вместо приветствия.

Жердь покосился на сумки:

— Привез?

— А ты не видишь?

— Чисто?

— Аптека.

— Ладушки. Пошли.

Закончив этот краткий диалог, тройка направилась к выходу с перрона. У стеклянных дверей вокзала к ним присоединился еще один тип, у которого из рукавов куртки выглядывали синие от наколок пальцы. На парковке поджидала неприметная «Лада-десятка».

Через полчаса Жердь распахнул дверь покосившегося флигеля на Богатяновке, который стал на время их штаб-квартирой. В передней валялись грязные ботинки и пустые баллоны из-под пива, под сломанной вешалкой навалена одежда. Пахло сыростью. Жердь и Муравей проводили гостя в кухню, закрыли дверь. Откуда-то из соседних комнат доносился негромкий говор — там отдыхали Жердевы отморозки, ударная часть бригады.

— Такие вот дела, Шнур, — сказал Жердь. — Сам видишь…

Шнур — поскольку именно под этой кличкой гость был известен в окружении Дяди — Караваева, — опустил сумки на пол и хмуро огляделся:

— Видал и похуже.

Муравей метнулся к буфету, достал кусок колбасы, хлеб, початую бутылку водки, поставил на стол.

— Не, — сказал Шнур, — жрать не буду. Давай к делу. Чего звал? Тюрьму штурмовать надумал?

— Сперва покажи, чего привез, — сказал Жердь.

— Что заказывали, то и привез.

Шнур наклонился, расстегнул «молнию». Жердь и Муравей заглянули внутрь. Муравей едва не подавился колбасой и закашлялся. Жердь врезал ему по спине, после чего на кухне воцарилось молчание.

— «РПГ-32», — прервал паузу Шнур. — «Вампир».

— Чего? — не понял Жердь.

— Новейший супергранатомет. Пробивает любую броню, даже с активной защитой. А есть термобарические заряды. Про вакуумную бомбу слышал?

— И ты умеешь с ним управляться? — спросил Жердь.

— А какого бы хрена тогда я сюда перся?

Муравей хмыкнул, отошел к столу, отрезал себе еще колбасы.

— Да толку-то! — проговорил он с набитым ртом. — Гаубицу еще приволокли бы! Много кипежу из хрен-на-ны…

— Закройся, — велел ему Жердь. — В общем, Шнур, план у меня такой. Сегодня местный пахан, Козырь, день рождения отмечает. Он чует, что жареным пахнет, поднял всех своих клоунов по тревоге, да небось и ментов зарядил. Гулять будет в своей точке на набережной. Охраны наставит — мама не горюй. Километр так точно оцепит… Сечешь?

Шнур покосился на Муравья, который озабоченно сновал взад-вперед между столом и дверью.

— Погодь-погодь, так что — твой гранатомет за километр достанет? — Муравей остановился.

Шнур посмотрел на него как на идиота:

— Нет. Семьсот метров — предел. Но лучше с меньшей дистанции.

— Так что тогда толку с этой трубы?! — заорал Муравей на Жердя. — Понты проколотить решил, чтоб перед шефом отчитаться? А нам один хрен с пацанами под пули лезть? Это и есть твой гребаный план?!

Жердь ударил Муравья по плечу. Вроде дружески, но так, что тот перекосился.

— Мозгов у тебя, Муравей… как у насекомого, — снисходительно заметил он. — Твое дело молчать, слушать и делать, что я говорю!

— И шкуру свою подставлять, да? — осклабился Муравей.

Жердь грохнул кулаком по столу, бутылка водки слетела на пол и разбилась. В соседней комнате смолкли разговоры. Муравей стер ухмылку.

— Еще раз встрянешь… Урою. Понял?

— Понял, — Муравей достал из кармана зубочистку и принялся ее грызть.

— А план у меня, Шнур, такой…



Ермолай лежал в кустах, лицом вверх, рядом с недавно засыпанной траншеей. Глаза открыты, обожженный порохом лоб продырявлен точно посередине. Одна нога разута, наружу торчал зеленый носок. Грязная туфля, снятая с ноги, была кем-то с силой всажена в разорванный рот.

Козырь стоял в двух шагах от трупа, заложив руки за спину, прямой как струна. Волкодав нерешительно топтался рядом. Умный, надвинув брови на глаза, смолил уже вторую сигарету. Корень, Тапок и остальная братва сгрудилась на почтительном расстоянии.

— Они будут молиться, — произнес Козырь громко, чтобы слышали все. — Молиться, чтобы сдохнуть хотя бы так, как сдох Ермолай… Но хрен им это поможет.

Помолчали. Тапок хотел было что-то добавить, но его толкнули в бок, и он закрылся.

— Сегодня у меня день рождения, — продолжил Козырь. — Москвари знали. Этот подарок я им не забуду. Заметано… У него кто-то был?

Все не сразу поняли, что он имеет в виду. Первым нашелся Умный:

— Сестра вроде бы… где-то в Нижневартовске.

— Закопайте его здесь.

Козырь повернулся и пошел в сторону базы. Умный потянулся следом. Волкодав быстро отдал распоряжения, касающиеся «похорон», велел Корню с остальными дожидаться распоряжений, а сам поспешил следом за шефом. Когда он вошел в сырой, нетопленый гостевой домик, там уже шло совещание.

— Шакал, Киркос, Фанат, Винт… Всех на уши. Всех людей, какие есть, — в город, на вокзалы, в гостиницы, в агентства. Искать. Умный, ты передашь им приметы: одежда, рост, все такое… У Киркоса есть мазила один, он тебе фоторобот слепит. Размножишь. Чтоб у каждого бойца было по картинке. Где тот шустрик, что следил вчера за москварями в сквере?

Козырь и Умный повернулись к только что вошедшему Волкодаву: наблюдатель был из его личной команды. Волкодав понял, куда они клонят.

— По городу шарит, наверное, где еще… — на ходу соврал он.

— А не свалил бы тогда из сквера, и шарить бы не пришлось. И Ермолайку бы мы не потеряли… Верно, Козырь? — подпел Умный.

Волкодав холодно взглянул на него. Похоже, Умный решил воспользоваться ситуацией и застолбить все места рядом с шефом, сделаться его главным визирем, правой и левой рукой одновременно. Вот только по Митьке ли кафтан?

— Шустрику я подписываю смертный приговор, он просрал мое доверие и свои прямые обязанности. Ты, Волкодав, с ним в доле.

Козырь поднялся с места, неспешно подошел к телохранителю и с размаху отвесил ему хлесткую пощечину. Волкодав пошатнулся, побледнел, только щека вздулась и побагровела. Козырь так же неспешно вернулся и сел на место.

— Но по случаю дня рождения обоих вас прощаю. С шустриком своим разберись сам, и чтобы он мне на глаза больше не попадался.

— Я понял, — прохрипел Волкодав.

Злоба душила его, дикая злоба. Только не на Козыря, конечно, — потому что Козырь всегда прав, Козырь кода-то вытащил из говна его — обычного воронежского гопника, безмозглого щенка, вытащил и сделал тем, кто он есть… Волкодавом. И злился сейчас Волкодав только на себя, а еще на своего наблюдателя, упустившего москвичей. Пусть шеф по доброте душевной помиловал этого придурка, Волкодав миловать его не собирался. Вот только не мог придумать ему подходящей лютой кары…

— Умный ищет москвичей, а на тебе, Волкодав, сегодня вся охрана. Не обосрись на этот раз. Я решил не отменять стол. — Козырь выпрямился, положил на стол тяжелые кулаки. — Праздник будет. И все, как планировалось. Иначе эти пидоры московские решат, что мы зассали.

— Верно, — кивнул Умный. — Стратегически это правильное решение.

— А ты приволоки их мне сюда часикам к восьми, — глянул на него Козырь. — Это будет еще правильнее. И повеселимся заодно душевно.

— Конечно-конечно… Но я вот что еще подумал, Козырь, — Умный приподнял брови и задумчиво почесал подбородок. — Война началась, это факт… Пусть даже мы москвичам сегодня кишки выпустим — так ведь на этом не закончится… Ни в восемь часов, ни в девять, верно?

— И что?

— Я думаю, надо вперед смотреть. Рассчитывать ходы. К примеру, захочет Дядя-Каравай выслать к нам завтра новую бригаду…

— Пусть высылает, встретим, — перебил его Волкодав, сжимая кулаки.

— Неправильно, — сказал Умный. — Надо им там, в Москве, паяльник в жопу воткнуть. Создать им там проблемы, разорить бизнес, трупов навалять…

— Па-а-я-яльник, — передразнил Козырь. — Что конкретно предлагаешь?

— Я наводил справки: у Дяди в Москве четыре казино, где приторговывают дурью. Дядя имеет с этого процент — почти половину того, что наваривает на сукне и рулетке. У него свой круг поставщиков, конечно, но там своя фортуна, свои разборки, и этот круг время от времени обновляется… Я ж сам с этого живу, знаю…

Умный широко улыбнулся, но в тот же миг улыбка погасла.

— Так вот, мы подсылаем ему своего казачка с отборной дурью. Сдаем по невысокой цене, втираемся, так сказать… И вместе с этой дурью впариваем шлак, отравленного герыча им задаем, от которого не то что белые кони поскачут, а чистый пи…ц придет!

— Думаешь, Дядя станет колоться этим говном? — засомневался Волкодав.

Умный рассмеялся и покачал головой:

— Нет, не думаю. Колоться будут другие. Те, кто покупает дурь в его казино. И дохнуть будут один за другим. Дошло теперь?

Волкодав сжал губы, ничего не сказал. Козырь встал из-за стола, небрежно потрепал Умного по щеке — то ли в знак признания его стратегических способностей, то ли с издевкой.

— Мыслишь правильно, Умный, перспективно мыслишь. Но Москва далеко, перспективы тоже дело неблизкое. А сегодня у меня день рождения, просто мой день, понимаешь? И мне хватит самого скромного подарка… Подари мне этих гадов, чтоб я мог им бошки поотрывать.



С утра непогодило, клиентов ноль. В журнале предварительных заказов аж до 19–00 ни одной пометки. Экипаж плавучего бара «Таврида», заступив на службу, безвылазно сидел в дощатой конуре на пристани и под стрекот старого обогревателя успел дважды расписать «тысячу», в результате чего бывший старпом, а ныне администратор Кутиков упрочил свое материальное положение на 140 рублей, а капитан Терещенко опять сидел на сдаче.

— Хотите, Глеб Иванович, я научу вас новой карточной игре — «стержень с резьбой» называется? — сказал Кутиков, небрежно сдвигая колоду. Он переглянулся с барменом по кличке Буфет, и оба заулыбались.

Терещенко почувствовал подвох, нахмурился и принялся сдавать, старательно поплевывая на палец.

— А на фига оно мне нужно? — не выдержал он.

— Хорошая игра, дядя Глеб. Она даже в тестах на уровень интеллекта упоминается. Помогает выявить, кто умный, а кто не очень.

— Ага. Так то ж обычный «дурень», наверное, и есть…

— Нет, Глеб Иванович, говорю вам: «стержень с резьбой» зовется. Интеллектуальная гимнастика. Я правильно говорю, Буфет?

— Абсолютная правда, — радостно подтвердил бармен.

— Так и чего? — проворчал капитан. — Хочешь сказать, если ты выиграешь, то умнее меня считаться будешь?

— Ну-у… Для этого ж выиграть надо сначала, — сказал Кутиков, изображая лицом, какое это непростое дело — выиграть у самого капитана Терещенко.

— Вот я вас сейчас для первого дела разделаю без всякой резьбы… А потом на гальюн отправлю обоих, выполнять инструкцию «шесть-шесть», — спокойно заметил Глеб Иванович. — И чтоб там все блестело, как во Дворце профсоюзов на новогодней елке. И никакой игры не надо, все и так ясно будет…

Он развернул веером свои карты, поплевал на палец, растолкал по мастям. Помрачнел:

— Вот зараза…

В дверь каморки постучались.

— Открыто!

На пороге возник долговязый парень с неприятным колючим взглядом, оглядел присутствующих, буркнул: «Дрась». Следом протиснулся крепко сбитый, уверенный в движениях мужик, по виду — бывший спортсмен, может, и тренер какой.

— Слушаю вас, — сказал капитан Терещенко, откладывая карты в сторону и солидно надевая на голову фуражку с разлапистым золоченым «крабом».

Долговязый не торопился с ответом, продолжая сверлить присутствующих черными, как смородина, глазками. Потом вдруг улыбнулся и произнес совсем другим тоном:

— Хотим красиво отдохнуть на этом красивом пароходе, отец. Получится?



Тапок нервничал и никак не мог отрегулировать подсос. Купленный на «Фортуне» всего неделю назад «жигуль», дергаясь и подпрыгивая, еле добрался до стоянки у аэропорта.

— Найди, попробуй, ага! Забодал этот Умный. Будут они нас дожидаться, московские эти. Завалили Ермолая и сразу свалили. Они ж не идиоты, как наши. Ага. Это Умный сидел бы, в носу ковырял, хитрожопые планы рисовал. А эти сели сразу и уехали, ага. Уже в Москве своей небось в ванне отмокают… Вылезай, пошли!

Сидящий рядом Миклуха оторвал взгляд от листка офисной бумаги, где были изображены какие-то ублюдочные рожи, нарисованные торопливой и не лишенной полета фантазии рукой.

— А?.. — сказал Миклуха. Он явно не слышал излияний напарника.

Тапок бесцеремонно вытолкал его из машины, запер дверь на ключ. Две ссутуленные фигуры направились к зданию аэровокзала, зябко подняв плечи и пряча руки в карманах. Навстречу им бесконечным потоком летел жесткий норд-ост, несущий запах уже не влаги, не прелых листьев, но первого снега.

— Зайдем, маханем по стакану. Потом к цыпе одной, Алевтине, она в бухгалтерии работает, у нее есть выход ко всем компьютерам, где списки пассажиров. Или как там у них это зовется…

— Сервер, — подсказал Миклуха.

— Один хрен, — согласился Тапок. — Чего нам этот Репин в своей картине изобразил? Ты хоть запомнил что?

— Не знаю, — сказал Миклуха. — С такими рожами, как у него, я бы только в одном месте искал. В цирке.

Тапок засмеялся.

— Там еще можно будет глянуть записи с камер наблюдения. Алевтина нам полный экскурсион устроит, если я скажу, у нее в аэропорту на все маза есть. Мой человек.

Миклуха промолчал. Они миновали забитую машинами стоянку такси, вошли в здание и сразу направились к бару. Взяли два коньяка по сто, выкурили по сигарете, поглазели на табло. Два московских рейса ушли ночью и рано утром, третий был в 21–20.

— Я ж говорю, они уже дома, ага, — повторил Тапок, словно там светящимися буквами было написано, что московские бандиты успешно закончили свою гастроль. — Да и кто сказал, что они на самолете полетят? Братва на самолетах не летает, тут столько мусоров — и проверяют, и раздевают… Куда волыны денешь, дурь и все такое…

— Ага, — кивнул напарник.

Тапок решительно поставил пустую рюмку на стойку, вытер рот ладонью:

— Но служба есть служба, Миклуха. И приказы надо выполнять, ага. Иначе хухня получится, а не дело. Надо доковырять.

С ним никто не спорил. Они поднялись на галерею, прошли через один коридор, повернули в другой, где пахло застарелым табачным дымом, оказались у металлической двери с надписью «Служебное помещение». Тапок подергал ручку, постучал ногой и отчего-то засмущался.

— Сейчас, сейчас, — сказал он, доставая мобильник.

Пока он рылся в списке номеров, дверь неожиданно открылась, из нее выплыла немолодая полная дама с высокой прической. Упершись взглядом в Миклуху, она отшатнулась и грозно изогнула брови. Миклухе даже как-то тоскливо стало — во взгляде этом ясно читалось, что дама какая-то большая начальница, а он оказался в том месте, где ему уж точно никак не следовало быть.

Но тут начальница увидела Тапка и мгновенно преобразилась:

— Лешенька, вы?!

Брови радостно выстроились домиком, щеки взлетели вверх и напружинились, открыв кокетливые ямочки, лицо залил румянец.

— Вы ко мне, Лешенька?

Миклуха и не знал, что Тапка зовут Лешей. Это даже звучало как-то странно. Тапок и есть Тапок. Так его прозвали за то, что он до полусмерти забил одного барыгу обычным домашним тапком. Без утюга, без пластикового пакета добился результата — и тот показал свой тайник!

— Типа, Алечка, так, — развязно ответил Тапок, отвешивая шутовской поклон. — Я тут с друганом, это… с коллегой то есть. К тебе можно?

Алевтина просияла и произнесла со значением:

— Кое-кому ко мне всегда можно.

«Цыпа! — подумал Миклуха и мысленно передразнил Тапка: — Цыпа, ага!» Вместо грозной начальницы он видел сейчас влюбленную мамонтиху лет в районе пятидесяти.

Они прошли в просторный кабинет, всю стену которого — метра четыре или пять — занимали несгораемые шкафы и полки с папками и скоросшивателями. У противоположной стены, рядом с окном, выходящим на ангары, стоял рабочий стол, увенчанный большим компьютерным монитором. В торце громоздился мощный диван, соизмеримый с габаритами хозяйки.

— Чаю? Кофе? Может, бутербродиков запечь?

— А водочки нельзя? — приосанился Тапок.

Под водочку Алевтина, то и дело краснея, расспрашивала о творческих успехах Тапка, о какой-то передаче на местном канале, в создании которой Тапок якобы участвовал, — несла полную чушь, короче. Но Тапок уверенно врал, изображая из себя журналиста, приобнимал бухгалтершу за бока и плотоядно ржал ни к селу ни к городу, а в конце концов заявил, что они с друганом, с коллегой то есть, готовят новый сюжет о работе аэропорта: система учета и контроля, то-сё, пятое-десятое. И им ну до зарезу нужно посмотреть, как эта бодяга выглядит и как работает, чтобы потом прямо прописать все это в сценарии…

Миклуха молчал, уверенный, что сейчас Алевтина просто охренеет от такой наглости и вызовет охрану. Алевтина не охренела. Глядя на Тапка влюбленными глазами, она открыла на своем компьютере электронную картотеку пассажиров, где значились все, кто летал в Тиходонск или из Тиходонска или делал здесь пересадку, начиная аж с 2002 года. Потом она с гордостью продемонстрировала систему текущего учета, где хранились паспортные данные пассажиров, купивших или заказавших билеты на рейсы в пределах сегодняшней даты плюс-минус трое суток. Тапок и Миклуха прилипли к экрану, хотя ловить здесь, по идее, было нечего — погонялово и особые приметы в паспортных данных не значились.

— Вон, смотри, четыре места подряд — 25 «а», «б», «в» и «г» — все семьдесят второго года рождения, все мужики, русские, место рождения — город Москва, — вполголоса заметил Тапок, тыча пальцем в экран. — Может, они и есть?

— Так это ж ночной рейс, эти уже улетели… — Миклуха зевнул.

— Верно. Ну да ладно, для отчета сгодится. Алечка, нам бы распечатать эту байду для сценария, ага?

— Я могу в электронном виде скинуть, — улыбнулась Алевтина. — Так гораздо удобнее.

— Не, не. У нас на студии принимают только эти, как их. Бумажки, короче, — Тапок хрюкнул. — Электричество экономят, типа того.

Алевтина кивнула и принялась звонить какому-то администратору. Там вышла маленькая заминка — видимо, администратор не сразу въехал, зачем бухгалтерии понадобился доступ к мониторам охраны. Алевтина объяснила ему таким тоном и в таких выражениях, что Миклуха почему-то решил, что именно в этом кабинете решается, каким самолетам взлетать, а каким оставаться на земле, и куда им лететь, и с какой скоростью, на какой высоте, и вообще многое другое.

Они начали просматривать суточный архив записи трех камер, работающих рядом с кассами, и пяти — на регистрационных турникетах. Оказалось, даже в режиме ускоренного воспроизведения занятие это долгое и утомительное. Время от времени пространство перед камерами наполнялось мельтешащими телами, которые уже после первых пяти минут просмотра начинали сливаться в одно серо-сине-коричневое тело, бестолково размахивающее руками и тягающее с места на место свои серо-коричневые сумки и чемоданы. Если бы они искали одноногого негра, задача бы упростилась, наверное. Но у них на руках был лишь рисунок какого-то самоучки и краткий список особых примет, в котором значилось, что один из московских по кличке Жердь — очень высокий, а другой, Муравей, — наоборот, не очень…

Смысла в таком копании было ни на грош, Миклуха это очень быстро понял. Тапок — тот, видимо, с самого начала так и полагал и использовал визит в аэропорт для того лишь, чтобы похвастаться своими высокими знакомствами и обеспечить перед начальством, перед Козырем то есть, видимость кипучей деятельности.

Миклуха тупо сидел перед монитором, время от времени нажимал на паузу и увеличивал изображение, а мыслями уже был на вечернем банкете в «Раю» по случаю Козырева дня рождения, куда были приглашены все бойцы от мала до велика. Миклуха гадал, будет ли бассейн с девками, как в прошлый год, или по случаю смерти Ермолая ограничатся водкой и холодцом…

И вдруг что-то заставило его насторожиться.

— Тапок, слышь? — позвал он.

Алевтина копалась на своих стеллажах — пыталась включить музыкальный центр, а осоловевший Тапок дремал полулежа на диване с пустой рюмкой в руке.

— Чего? — буркнул он, не вставая.

— Чего-чего! Глянь, говорю! — крикнул Миклуха.

Тапок, кряхтя, поднялся и поковылял к столу.

— Не знаю, кого там Репин рисовал, но эти клоуны там точно где-то рядом стояли. Зацени только эти рожи. — Миклуха показал на экран, развернул картинку с «фотороботом» и сунул ее Тапку. — И посинели они не от холода, как я понимаю, а?

В фокусе камеры находились двое парней, принадлежность которых к роду хомо сапиенс выдавала разве что современная одежда (довольно качественная, кстати) и отсутствие в руках примитивных орудий труда наподобие палок-копалок. В остальном это были чистые неандертальцы с грубыми лицами, гипертрофированными челюстями и узкими скошенными лбами. Впрочем, они мало отличались от Тапка и Миклухи.

Неандертальцы как раз приблизились к окошку кассы и беседовали с девушкой-оператором. Один выложил на полку мощные кулаки, густо покрытые синими татуировками.

— Ну и ладно, — сказал Тапок равнодушно. — Цирк уехал, клоуны давно улетели. Это ж архив, ага. Дела дней этих, как его…

— Давно минувших, — сказал Миклуха.

— Во. Так и доложим Козырю: такого-то числа, во столько-то… Какое там число стоит на записи? Во, сегодняшнее. И время… время, это…

Тапок и Миклуха одновременно посмотрели каждый на свои часы, а потом друг на друга.

— Так время, это… Ага. Теперешнее, что ли? — сказал Тапок, который всегда дольше соображал.

— Ебтель! — догадался Миклуха и врезал себе рукой по лбу. — Это архив! Эта камера сейчас работает! Это кассы на первом этаже, мы там проходили только что! Они там сейчас!..

До Тапка дошло.

Он схватил мобильник и принялся давить на кнопки.

— Там звук можно включить? — Миклуха обернулся к Алевтине, застывшей у стеллажей с СД-диском в руках. — На камере этой?

— А-а?..

Она засуетилась, уронила диск, зачем-то бросилась собирать осколки от коробки.

— Звук! — крикнул ей Миклуха. — Звук где?

Алевтина наконец подняла голову и удивленно пробормотала:

— А там колонки надо… Сбоку маленькая кнопочка. Вы разве не включали?

Тапок уже связался с Умным и орал в трубку, что нашел москвичей, пидоров этих, ага, пусть срочно высылает бригаду, пока эти пидоры, значит, не улетели. Каждый раз, когда Тапок изрыгал очередное матерное проклятие, Алевтина, смотревшая на него во все глаза, как-то странно приседала.

Миклуха наконец нашел включатель «оn/off» на боковой панели колонок, нажал его и сразу услышал гул большого помещения, шум очереди у касс и сквозь все это — отчетливый гнусавый басок:

— …а стоять особо некогда. Нам по-быстрому, Аленушка, лады?

— Сколько вам билетов?

— Восемь, до Москвы, Аленушка. На сегодня, на девять двадцать. И улетим мы из вашего гостеприимного города, как журавли сытые…

Это говорил один из неандертальцев, в черной кепочке блином. Его товарищ засмеялся, услышав про журавлей.

— А мы клином, это, типа… Клином журавли, гы-ы…

Первый взглянул на него и сказал:

— Чего лыбу растянул? Ксивы давай. Тебе Жердяй ксивы отдал?

Второй сунул лапищу в карман и извлек оттуда пачку красных обтрепанных книжечек.

— Ксивы российские, ксивы американские, аргентинские, — прогудел он, дурачась. — Какой страны желаете?

— Глохни, дурак, — вполголоса оборвал его второй и передал паспорта в кассу.

— Нам самым первым классом, Аленушка.

— Где шконки мягкие и «белую» наливают… — уточнил второй. — А стриптиз там можно заказать?

Миклуха встал из-за стола и быстро натянул куртку. Тапок уже стоял на пороге, одной рукой держась за дверую ручку, другой торопливо вытирая рот после поцелуев бухгалтерши.

— Это они, точно, — сказал Миклуха. — Вот, ёлки, надо же…

— Не ссы, наши будут через семь минут, — бросил Тапок. — Пока, Алечка! Я твой должник и все такое! Скоро приеду, будем вместе смотреть мой репортаж по телику и пить шампанское! Будь здорова, дыши носом!

— Аревуар, — интеллигентно сказал Миклуха.



Милиция работала по усиленному варианту. На Южном, Аксайском и Западном мостах через Дон контрольные посты ГИБДД тщательно фильтровали автомобильный поток. Раскрашенные патрульные машины дорожно-патрульной службы стояли через каждые двести метров на Левобережном шоссе, проверяя документы у водителей и заглядывая в багажники просочившегося через стационарные кордоны автотранспорта. Наряды ППС прочесывали все Левобережье, досматривали пустующие базы отдыха, контролировали посетителей многочисленных кафе и ресторанов. Особенно высокая плотность патрулирования наблюдалась в районе базы отдыха «Рай».

Ничего особо удивительного в этом не было: Тиходонск — столица Южного округа, в котором уже много лет идет необъявленная война с периодическими обострениями обстановки. К тому же личный состав знал, что у авторитетного бизнесмена Буланова сегодня день рождения, а следовательно, надо предотвратить возможные эксцессы, связанные с нарушениями общественного порядка и ущемлением прав и законных интересов граждан.

Прилегающие к «Раю» лесопосадки в радиусе одного километра тоже находились под контролем. Их прочесывали взад-вперед крепкие парни с заряженными картечью охотничьими ружьями, на которые имелись соответствующие разрешения. И хотя под вечер никакая охота не начинается, да и дичи, требующей картечного выстрела, здесь отродясь не водилось, охотинспекция не обращала на эти мелкие нарушения никакого внимания. «Охотники» сидели на окружающих «Рай» базах, заходили в близлежащие питейные заведения, ездили по шоссе на личных машинах, толклись возле въездного шлагбаума…

Как говорится — мышь не проскочит! Волкодав был доволен.

Но специалисты знают, что даже государственным службам охраны удается предотвратить только семь процентов покушений. К любому замку можно подобрать ключ, любую броню можно пробить, любой шифр можно расшифровать. Вопрос только во времени, затратах, профессионализме и творческом подходе. В борьбе нападения и защиты, которая полностью укладывается в такой раздел науки управления, как теория игр, основную роль играет оригинальность замысла, а также правильно подобранные силы и средства. Какая сторона преуспеет в этом соревновании, та и выполнит поставленную задачу. Но при этом всегда возможны отклонения от рассчитанного результата вследствие случайностей, неблагоприятного стечения обстоятельств и неожиданных действий посторонних лиц.

Но Волкодав об этом не задумывался.



Еще в недалеком прошлом речной буксир «Таврида» тягал по Дону баржи с песком и щебнем, и даже имени у него тогда не было, а был только порядковый номер, что-то вроде «Р-14АЛ». Четыре тесные каюты на нижней палубе, десять спальных мест, где осенью можно околеть от холода, а летом — от комаров и духоты. Когда пароходство в середине 90-х переживало период реорганизации, многим его собратьям не повезло: у кого-то в морозную зиму 1994-го разорвало дизель и искорежило обшивку, кто-то вообще загадочным образом исчез из всех списков и реестров, растворился в мутных водах новой экономики, как растворяется в Дону мешок украденного сахара.

Наш же работяга попал в списки коммерческой распродажи, ушел за копейки в собственность бывшего замначальника пароходства и год простоял в доках, покрываясь ржавчиной. Зато потом по его гулкой палубе застучали тяжелые башмаки ремонтной бригады и тонкие каблучки девушек-дизайнеров из конторы «Интерьеры Саблина Лтд». Каюты переделали: расширили, обшили полированным деревом, поставили широкие мягкие полки, как в спальных вагонах… В надстройке оборудовали бар и маленькую кухоньку, на палубе сделали кленовое покрытие под навесом для танцпола, во всех укромных местах врезали мощные динамики, развесили лампочки и световые шнуры. Все выкрасили, подмарафетили и после одиннадцати месяцев ремонта бывший буксир сошел на воду уже в качестве первого на Дону плавучего бара категории «А» под гордым именем «Таврида».

Ни к Таврическому дворцу, ни к истории древней Тавриды, ни даже к роду Потемкиных-Таврических наше судно никакого отношения не имело, и почему его так назвали — о том было известно лишь бывшему замначальника пароходства, которого вскоре застрелили при невыясненных обстоятельствах. И началась для старого трудяги непривычная — легкая, разгульная жизнь: обильные столы, пьянки-гулянки со стриптизом, картами, а то и чем похуже…

Наценка категории «А» отсеивала явных маргиналов и сужала спектр гуляющих до той части маргинального общества, которая по неразборчивости и глупости новейшего времени почему-то именуется «элитой». Явные братки, полукриминальные бизнесмены, банкиры, коррумпированные чиновники, не очень щепетильные прокуроры, столичные «фирмачи», однажды даже серьезные воры пытались провести здесь плавучую сходку, но дело испортил милицейский спецназ. Баснословно дорогие коньяки и виски при этом не отличались хорошей родословной, а смешивать коктейли (кроме разве что «Полярного сияния») Буфет так и не научился. И кормили не очень изысканно, можно даже сказать плохо, просто из рук вон. Для особо почетных гостей привозили с берега десятки лоснящихся лещей и рыбцов, мешки отборных красных раков, ароматные шашлыки… Но главное происходило не за столами, а внизу, в облагороженных каютах. Туда завозили красивых и стройных развеселых девиц, и на мягких диванах ставились последние точки в шикарном речном отдыхе и многоточие в знаменитом тиходонском гостеприимстве.

Словом, «Таврида» разительно отличалась от «Р-14АЛ», и Терещенко Глеб Иванович — человек пожилой, скромный и порядочный, такой же простой трудяга, как его буксир, чувствовал себя очень неуютно в своей новой роли не то капитана, не то массовика-затейника при загульных пассажирах с их бесстыжими подругами.

Но справедливости ради надо сказать, что от капитана Терещенко здесь ровным счетом ничего не зависело.

— А чего это вы с поклажей? — поинтересовался он у новых пассажиров, увидев, как те проносят в каюту две длинные увесистые сумки. — С багажом не положено, граждане.

Жердь на него и бровью не повел, простучал каблуками по ступенькам и был таков. Шнур удивленно притормозил:

— А чего такое, отец? Через таможню идем, что ли?

— Да не через таможню… Просто куда тут с чемоданами? Если водка, так свою проносить нельзя… А если нет, то чего можно везти на прогулку?

Шнур с сомнением посмотрел на свой багаж.

— Так это ж не чемоданы, отец! Это су-у-ум-ки! И потом, мы водку не пьем.

И пошел себе вниз.

— А чего вы тогда сюда пришли? — удивился ему в спину Терещенко.

— Аппаратура там, кино снимать будем. Не бери в голову. Крути штурвал да поглядывай по сторонам.

Более странных пассажиров видеть ему не доводилось. До начала шестого «Таврида» шла вверх по течению, вдоль пустынных берегов с голыми черными скелетами деревьев. А эти двое молча сидели за стойкой, дули чай и хрустели чипсами и арахисом.

Ровно в 17–30 Глеб Иванович вежливо известил пассажиров о том, что они возвращаются к пристани, поскольку на 19–00 «Таврида» зарезервирована. Жердь и Шнур переглянулись.

— А что там у них за срочность? — поинтересовался Жердь. — Большое начальство гуляет, что ли?

— Не могу знать, — ответил Терещенко. — Написано: ужин на шесть персон, продолжительность три часа, вдоль городской набережной. Предоплата внесена, места заказаны.

— Во как, и предоплату внесли! — удивился Жердь. Он загрузил в рот горсть орешков и шумно захрустел. — Деньги у них водятся, значит. Серьезные люди. А мы тебе в два раза набросим, отец, не переживай. И забей ты на них вот такой болт.

Пассажиры рассмеялись. Буфет, протирая за стойкой стаканы, выразительно посмотрел на Терещенко и подмигнул. Но капитан был человеком старой закалки.

— Никак не могу, — отчеканил Терещенко, развернулся и поднялся к себе в рубку.

Кутиков сидел в капитанском кресле, листая старый выпуск «СПИД-инфо» и дымя в потолок приторно-сладким «Руном», от которого Терещенко мутило.

— Так надо было втрое попросить, — быстро оценил ситуацию администратор, выслушав рассказ капитана. — Начальству объясним, что генератор накрылся, были вынуждены лечь в дрейф, все пироги. Он у нас, кстати, и так вот-вот накроется. А сумки эти, — Кутиков показал пальцем вниз, где каюты. — Возможно, долларами набиты под завязку. Всю жизнь потом себе не простим.

— Ты ох…ел, Кутиков, — сказал Терещенко, ничуть не удивившись.

Он хорошо знал своего старпома, но в администраторе открывал все новые и новые стороны.

— А если там труп на куски разрубленный?! Идем домой, и точка. А ты спустись в моторный, проверь все ремни, раз у тебя такое беспокойство имеется…

Кутиков отложил газету, потянулся:

— Не обижайтесь, дядя Глеб, но вы еще в совке живете. План — закон, выполнить его — долг, а перевыполнить — честь… Общественное выше личного… И другие глупости из прошлого века… Ну подадим мы борт ко времени, и что толку? Ну погуляют очередные жирные боровы, нажрутся, набросают презервативов. Нам-то какая польза? А тут живые деньги себе в карман положим!

Капитан посмотрел на него как на полного дебила.

— У нас же заявка! В журнале записана, предоплата получена!

— Ну отдадим им эту тысячу! А заработаем десять!

Терещенко хмуро покачал головой:

— Нет. Я такой науке не обучен. Деньги разве главное?

Бывший старпом тоже хорошо знал своего капитана, потому только рукой махнул:

— А что главное, а, Глеб Иванович?

— Душа, честь, совесть спокойная, — обстоятельно ответил Терещенко.

Кутиков гыгыкнул и ушел.

Не доходя до железнодорожного моста, капитан Терещенко заложил обратный вираж и направил «Тавриду» к родной пристани. Встав на курс, он зарядил трубку неизменной махрой, фальшиво замычал какой-то мотивчик, бросая неодобрительные взгляды на оставленную Кутиковым желтую прессу с фотографиями голых грудей и задниц. Совсем распоясались, что хотят, то и печатают! Раньше за это в тюрьму сажали… Глянуть, что ли, на это безобразие? Но нет, надо смотреть вперед, чтобы не сорвать бакены и не наскочить на мель.

— А ты зря не послушался, — раздался за спиной холодный голос.

Терещенко обернулся. В рубке стоял пассажир — тот, долговязый, с глазками как пиявки. Капитан нахмурился:

— Сюда посторонним нельзя!

Жердь хмуро глянул на него, протянул свою длиннющую руку и сбил с головы фуражку с золоченым «крабом». Потом со сноровкой забойщика скота несколько раз коротко и быстро ударил капитана под дых.

Тот переломился надвое, открыл рот, выронив трубку, и стал оседать на пол. Жердь поймал его за волосы, приложил лицом о приборную панель — только потом отпустил. Глеб Иванович Терещенко рухнул, ударившись щекой о привинченную к полу ножку капитанского кресла. Во рту противно хрустнуло. Жердь смотрел сверху, как он корчится от боли и пытается сделать вдох. Медленно, словно нехотя, он поднял ногу, прижал подошвой ботинка голову капитана к полу:

— Слушай, лошара, мне пох… кто тебя ждет на пристани. Ты больше не капитан, ты говно. Будешь слушать меня, будешь плыть туда, куда я скажу. Если хочешь жить, внуков нянчить, борщ жрать и все такое. Ты понял меня?

Грудная клетка, в которой торчал невидимый кол, вдруг расправилась, капитан сделал вдох и задергал головой.

— Тогда вставай, отец. Вставай, не обижайся. Больше не трону, если не рыпнешься. А за обиду дам тебе лично сто долларей! Где у тебя связь с берегом? Вот это? — Жердь снял с панели над штурвалом черный пластиковый короб на витом шнуре. Оборвал шнур, бросил короб на пол, раздавил каблуком.

— Что еще? Мобильник есть?

Жердь рывком приподнял капитана, который все никак не мог разогнуться, повернул спиной к себе, толкнул на приборную доску и стал шарить по карманам. Терещенко стоял, глядя невидящими глазами в окно рубки, пока пассажир с глазами-пиявками выдергивал из заднего кармана его брюк старую «Моторолу» с антенной, и слушал, как дробно, с каким-то противным хлюпаньем, стучат разбитые зубы. Потом перевел взгляд вниз. Не красный даже, а грязно-бурый клапан туманной сирены находился в дальней части приборной панели, но до него можно было дотянуться. Наверное.

— Это не я говно! Это ты говно! — невнятно проговорил он и, выбросив в сторону левую руку, лег на панель управления.

Где-то над их головами, над свинцово-серым Доном, над пустынными берегами возмущенно взревел хриплый бас трудяги-буксира «Р-14АЛ»… Но звучал он недолго. Жердь, нисколько не поменявшись в лице, аккуратно схватил Терещенко за ворот, отшвырнул в сторону. Отключил сирену, повернулся к капитану, лежащему на полу, и ударил ногой в лицо. На тяжелый ботинок брызнула кровь.

— Хочешь сдохнуть как герой — сдохнешь! — спокойно сказал Жердь. — Но все равно будешь делать как я хочу. Только будет больнее, лошара. Вот и вся разница.

Он достал из кармана куртки нож с длинным выкидывающимся лезвием, хрюкнул носом, сплюнул и посмотрел в окно.

— Вникай: за кишки привяжу к штурвалу, и будешь рулить. Плакать будешь и рулить. Хочешь?

— Нет, — с трудом выдавил Терещенко.

С ним никогда раньше так не обходились. Больше всего в этой неспровоцированной жестокой расправе его поражала полная уверенность этого бандита в своем праве бить, унижать и убивать кого угодно, причем совершенно безнаказанно. И еще он впервые в жизни почувствовал, что честь, достоинство, долг и все другие правильные слова тускнеют и растворяются при приближении к животу узкого и острого лезвия… Это противоречило всему, чему его учили на протяжении пятидесяти пяти лет жизни! И это было неправильно: так просто не могло быть!

— А теперь давай, разворачивай опять свою посудину. Гони вверх по течению, в район баз отдыха.

Хватаясь за стену, Глеб Иванович кое-как поднялся, доковылял до штурвала, начал разворот. Из-под моста показался пассажирский многопалубный катер, похожий на белый праздничный торт. Жердь поднял с пола ветошь, бросил капитану:

— Вытри рожу.

Рубку огласила резкая трель мобильника. Жердь поднес телефон к уху. Это был Муравей.

— Кажись, началось, — скороговоркой сообщил он. — Вся стоянка забита, народу тьма. Охраны видимо-невидимо, на дороге ментов много… Близко никак не подойдешь… Здорово ты придумал!

— Машину этого козла видишь?

— Да. Белый «мерс». Недавно подъехал.

— Где он?

— Не знаю. Вроде в главный зал направился. Но точно не скажу.

— От Фили с Дугласом слыхать что?

— Не, молчат.

— Ладно. Будьте на местах…

— Долго еще?

Жердь повернулся к Терещенко и миролюбиво спросил, как будто ничего не было:

— Сколько до баз ходу, отец?

— Минут двадцать — двадцать пять, — хрипло сказал Глеб Иванович.

— Часа через пол буду. Отзванивайся, если что.

Жердь закончил разговор и спрятал трубку в карман.

Застучали шаги на металлической лестнице, в рубку вошел Шнур. Жердь вопросительно глянул: что?

— Аптека, — сказал Шнур. — В сортире их запер. Даже не дернулись особо.

— Муравей доложился, там уже началось, — сказал Жердь. — А Филя молчит, что-то там у них не в порядке.

— Да и хрен с ними. Терпеть не могу на самолетах летать, — сказал Шнур. — Ну что, я пойду пока тромбон распакую, так?

Он глянул на Жердя.

— Иди, — сказал тот. — Я в твоих тромбонах все равно не разбираюсь. Присмотрю за старым дурнем.

Капитан Терещенко до крови закусил губу.



— Слыхали? Сирена… — Тапок встрепенулся, привстал даже. — Ага, сирена. Рявкнула и стихла. Чё это такое, а?

Он подошел к перилам, озабоченно повертел головой вправо-влево, зачем-то еще посмотрел вниз, на воду, пошмыгал носом, словно пытаясь учуять, откуда исходит опасность.

— Это на реке, — сказал он уверенно. — За мостом где-то, ага.

Сообщение это не вызвало бурной реакции на террасе. Все были слегка навеселе — все, кроме Тапка, который явно набрался, да плюс к тому с каждой минутой, казалось, пьянел больше и больше. Говорили, что он имеет привычку смешивать «хиросиму» — подсыпает в водку валиум и прочую дрянь. Хотя если бы так, то Умный или Козырь, наверное, давно дали бы ему под жопу — на кой ляд им сдался задроченный нарк?

— Как вы взяли этих московских? — лениво спросил Корень.

Миклуха выпятил грудь:

— Я их по фотороботам вычислил, как в кино! А потом стволы в бок — и в тачку засунули. Там еще по башке настукали!

— Ты говори, кто стукал! — потребовал Тапок и выпятил грудь.

Корень хмыкнул.

— Это что! Сейчас их в подвале так обрабатывают! Я им не завидую!

— А эта сирена меня за душу взяла, — продолжал свою мысль Тапок.

Плотно зашторенные окна главной гостиной «Рая» озарялись желтыми, голубыми, зелеными и красными всполохами. Там, в большом зале, шел пир горой: звучала громкая музыка, народ жрал, пил, танцевал и произносил здравицы в честь Василия Буланова, Козыря, дорогого именинника… Оклеенное бронированной пленкой стекло мелко вибрировало, но сдерживало мощную звуковую волну, на террасе слышен был только пульсирующий бас и ударник да еще плеск волн о деревянную платформу.

Туманную сирену, прокричавшую вдалеке, слышали все, но никому не было до нее дела.

Трое парней из бригады Фаната, занятые в сегодняшней операции по розыску московских, вполголоса переговаривались о чем-то своем. Веселый Яшка Лаборант сворачивал на самодельном станочке косяк для Миклухи, сопровождая свои действия подробными и сумбурными комментариями. В обширном хозяйстве Умного Яшка был «главспец по качеству» — скромный гений, который мог на вкус определить любую постороннюю примесь в дури вплоть до десятых долей процента, а место происхождения товара указывал с точностью навигационного устройства. Корень просто сидел на террасе сам по себе, сидел и курил, глядя перед собой. Именно к нему и обращался Тапок, которого после событий в аэропорту и выпитой водки все не отпускала нервная суетливая озабоченность:

— Это ж, наверное, тот самый катерок… «Ставрида», ага? — Он несколько секунд выжидающе буравил Корня глазами. — Ермолаев катер, ущутил? Ермолай хотел там плавучее казино замутить, ко всем приставал… Ага?

— Ага, — с подчеркнутой артикуляцией отозвался Корень, не меняя позы.

— Типа того… Тоскует душа, — сказал Тапок. — Зовет, типа. Ага. И тоскует.

— Кого душа? — поинтересовался Корень.

— Ермолая, ясно, — сказал Тапок.

— А куда зовет?

Тапок подумал:

— Не знаю. Может, ему просто тоскливо там, под трубой… — Тапок задумчиво шмыгнул носом. — Вот он сигнал и подает: привет, брателлы, типа… Ага.

Корень как-то не проникся.

— Привет он тебе на том свете скажет, дурила, — буркнул он. — Нажрался в сопли, гонишь пургу.

— А чего гоню? Чего пургу? — искренне удивился Тапок. — Ты ж сам сирену слышал, нет? Это ж факт!.. Я ж фактами это, как его…

— Оперируешь, — улыбнувшись, вставил Миклуха.

— О-пе-рирую, — подтвердил Тапок.

— Ты у нас типа опер, — сказал Корень.

Фанатовские парни загоготали. Тапок медленно развернулся к ним, скорчив грозное лицо и выставив указательный палец. Но тут какая-то новая мысль овладела им, лицо Тапка снова вытянулось, брови поползли вверх.

— А может, он предупредить о чем нас хочет? — произнес он таким уморительно таинственным тоном, что впору было заподозрить, будто Тапок просто разыгрывает идиота. — О чем-то плохом, ага? Сигналит Ермолай с того света: опасно! беда! зырьте в оба, брателлы!.. Ага!

— Святой Ермолай, в натуре! — радостно поддержали его гипотезу фанатовские.

— А это уже не ваша печаль, — с той же отчетливой артикуляцией сказал им Корень. Бредни упившегося Тапка ему самому действовали на нервы, но и гости, люди совершенно тут посторонние, явно переступали рамки приличия.

— Да мы и не печалимся, — заметил кто-то из фанатовских. — Ржем, как видишь.

— Ржать в своем стойле будешь, — отозвался Миклуха. Подумав, добавил: — И срать тоже.

— Какие грозные виды, — заметил фанатовский, поднимаясь с места.

Миклуха поднялся тоже, на ходу затирая о скамейку недокуренный косяк.

— Остыли, идиоты, — поморщился Корень. — Сегодня именины у старшого, не портите ему праздник. И себе, кстати, тоже.

Фанатский подумал, подсчитал что-то в голове и натянуто рассмеялся:

— Истину глаголешь!

— Ага. Вот и топай тогда, выпей водки. Говорят, в ней тоже истина, — сказал Корень.

Шумно поднявшись со скамейки, фанатские потянулись к выходу. Через открытую дверь на террасу выплеснулся громкий и мутный, как частица потопа, звуковой вал.

И снова наступила тишина. Тапок стоял, спиной опасно прислонившись к перилам, и балансировал рукой с зажженной сигаретой.

— Верно, брателлы. Как-то холодно здесь вдруг стало… — пробормотал он. — И куда это мы только зы… зы… ф-ф-фф… Как это, Миклуха?

— Смотрите, кто-то пожаловал, — оборвал его Корень, показывая на тонущий в сумерках невысокий пригорок у въезда в «Рай». Дорогу, идущую по его вершине, прорезал свет автомобильных фар.

— Машина… Нет, две. А наши все на месте, никого не ждем вроде бы.

— Я Киркоса еще не видел, — сказал Яша Лаборант.

— Киркос в Самаре, его не будет, — сказал Миклуха.

— А кто тогда?

— А хрен его знает. Менты дорогу обсели, да и пацаны Волкодава все контролируют, на въезде он сам дежурит, его забота…

Корень тяжело поднялся, уперев руки в скамейку. Подошел к Тапку, отвел его подальше от перил, взял у него изо рта сигарету и бросил в его же недопитый бокал.

— Смотри, кувыркнешься, дурила. Прочухался хоть немного, а? Пошли, согреемся, может, сожрем чего.

— Ништяк, — Тапок мотнул одновременно головой и рукой. — Идите. Я щас. Щ-щас.



Большой гостиной она называлась не зря. В центре зала волной застыла полукруглая сцена, где разместились не только участницы известной московской поп-группы — три сисястые девицы, прозванные в столичной тусовке «Поющими трусами», хотя на самом деле название у них было другое, — но и две тонны аппаратуры, и походная дым-машина, из которой полз, стекая вниз и раздаваясь по полу, густой тяжелый туман. Танцевальной группе, состоящей из бритых негров с обнаженными торсами, пришлось, правда, разместиться вокруг сцены. Но это не беда, потому что, во-первых, они негры, а во-вторых, потому что места в зале хватало с избытком.

В-третьих, всем было наплевать на то, что происходит на сцене и вокруг.

Подумаешь, группа. Подумаешь, негры.

Колыхались головы в пульсирующем свете и тоже как бы дружно и ритмично, удивительно слаженно пульсировали на «раз-два-раз-два». Десяток-другой голов. Кто такие? Так сразу и не скажешь. Белковые организмы, представители рода хомо сапиенс. Многие из присутствующих входят в элиту Тиходонска, если, конечно, верить местным журналам, ими же и оплачиваемым. Многие состоят на учете в милиции, а некоторые в ней работают, и в милиции, и в специальных службах, некоторые принадлежат к местному бизнесу.

Вот ровный пробор сосредоточенно спешащего куда-то Умного. Вот дергается в танце огромная плешивая голова директора тароремонтного предприятия Камальяна, рядом подпрыгивает богатая прическа его жены, а вот голова замначальника строительного управления тиходонской мэрии — эту ни с кем и ни с чем не спутаешь, геометрически правильный шар… Голова главного редактора «Тиходонских новостей» Заринова, пустые головенки богато одетых, ухоженных девушек без определенного рода занятий. Вот хитроумные головы торговых работников, а вот — явно милицейские чины: на их головах отпечатались круглые нимбы от фуражек. Вот владелица крупного пиарагентства — что за восхитительное каре, что за классические черты! И тут же — несколько угловатых черепов, едва прикрытых шерстью, — будто представители другого биологического вида, другой ветви эволюции… Маскарад какой-нибудь? Хеллоуинские маски? Нет, это всего лишь рядовые бойцы из группировки Фаната, люди непростой и героической судьбы — люди, люди, не сомневайтесь! Раз-два! Раз-два!.. А вот представители банды Шакала, а вот люди Киркоса… И между ними затесалась пара антропологически идеальных голов с модными прическами… Это телевизионщики с местного канала — кажется, редактор отдела новостей и кто-то из его помощников… Идет мирная беседа, взаимопроникновение, так сказать, культур… Прекрасно! Где еще можно видеть такую трогательную картину? В общем ритме — раз-два! Раз-два!

Только нет здесь головы именинника. Где он? Может, в соседнем зале, где, по некоторым слухам, дают бесплатный порошок и танцуют стриптиз и куда вроде как свалила большая часть мужской половины приглашенных? Посмотрим, посмотрим…

Точно. В смысле, что — да, на столах и в самом деле танцуют приятные девушки топлес, атмосфера праздника здесь гуще и слаще, и здесь так же в едином ритме пульсируют нимбы, светлые головы, модные прически и похожие на мятые плоды киви черепа… Хотя черепов все-таки больше.

А именинник? Козырь-то где? Неужели один из них? Ни в коем случае.

Вниз, вниз! Вниз по неприметной лестнице, где через ступеньку скучают охранники Волкодава, они не пропустят ни директора тароремонтного предприятия, ни великолепную пиарагентшу, никого постороннего, пусть вы даже пролетающая мимо по своим делам муха. А внизу, на просторной гранитной площадке — дубовая дверь бильярдной, великолепная резная «трехдюймовка», скрадывающая любые звуки и надежно хранящая тайны хозяина «Рая».

За дверью — вот он, именинник. Василий Павлович Буланов, Вася Козырь, его сиятельство герцог Тиходонский. Средних размеров черепная коробка — меньше, чем у тароремонтного директора, пропорциональный невысокий лоб — ниже, чем у главного редактора, светлые волосы, серые глаза, несколько запавшие, вполне заурядный нос, жесткая линия губ и опять-таки средних размеров подбородок с ямочкой — ничего особенного! Но как же? Как удалось этому обычному человеку собрать под одной крышей такую разношерстную публику, заставить их всех пульсировать в одном ритме, словно единый организм? Совершенно непонятно… Если только не предположить, что это действительно единый организм, часть современного социума и каждая его клеточка выполняет определенную задачу и обеспечивает бесперебойное функционирование целого.

Вот рядом с герцогом, в позе Аполлона стоит подоспевший Умный, который считает себя — надеется во всяком случае, что это так, — мозгом именинника. Тут же три богатыря, как из сказки, — это тоже охранники Волкодава, только не при параде, а в обычных тренировочных костюмах, у одного даже пятно свежей крови на рукаве, — кем эти себя считают? Правой и левой рукой? А может, и ногами? Увы, у именинника такое множество рук и ног, что сам он их сосчитать не может, и, вполне вероятно, оценивает здоровяков гораздо ниже, как… ну, кровяные тельца какие-нибудь.

Зато милицейские чины, присутствующие сейчас в главной гостиной, заслуженно считаются теменной и затылочной частью черепа именинника, его «крышей». Директор тароремонтного предприятия — что-то из органов пищеварения, селезенка, наверное… Пиарагентша — это какой-то важный лицевой мускул, отвечающий за общее приятное выражение лица… Главный редактор газеты, а также симпатяги-телевизионщики — это органы выделения, приспособления для слива и сброса нечистот, — а как иначе? Очень, кстати, важную функцию выполняют… Все вместе они и в самом деле представляют собой единый организм, никакого преувеличения. Потому они здесь, потому им хорошо и весело рядом друг с другом, и — «раз-два-раз-два»…

В бильярдной мягкий зеленый полумрак, горит только один светильник над центральным столом. Справа у стены — два стула, к которым привязаны двое громил, видом напоминающих давным-давно вымерших неандертальцев. Но это тоже не маскарад и не хеллоуинские маски. Это москвичи Филя и Дуглас — в общем-то тоже люди, хотя назвать их так сейчас язык не повернется. Они практически трупы. Оба жестоко избиты, на месте лиц — голое мясо, из разорванных ртов падают на грудь, на пол черные сгустки. Эти двое не являются частью организма Василия Павловича Буланова, скорее даже наоборот. Жить им осталось недолго.

— Ну что, никак? — интересуется у них Козырь. — Не рожается?

Проходит секунда, другая, один из полутрупов по имени Филя заметно вздрагивает и бормочет еле слышно:

— Урылись, ай, урылись… Вот те крест… Не-е…

— Скажешь, где твои, где Жердь с Муравьем, будешь жить, — напомнил на всякий случай Козырь. — Стены гудят, музыка гремит — слышишь? Это мой день рождения, народ гуляет. Толпа народу. Там и врачи есть, один хирург, другой стоматолог… Нет, стоглатолог тебе не нужен. Зато хирург хороший, не одного человека с того света вытащил. И тебя вытащит, хоть ты мне сто лет не сдался. Чувствуешь: я не обещаю тебе бабла, островов с пальмами, места подле себя и все такое? Ненавижу, когда своих сдают. Но если я обещал сохранить тебе жизнь, я сохраню. Даже хату тебе подыщу, где перекантуешься, пока на ноги не встанешь, и сиделку найду молодую и не самую страшную…

— Аленушка… нам восемь до Москвы… — ни к селу ни к городу ляпнул полутруп Филя.

Козырь замолчал, посмотрел на Умного.

— Ничего они не скажут, — сказал он. — Мюллер ты крыжопольский. Они уже дырку в собственной жопе не сыщут, не то что Жердя этого.

— Знают. Скажут, — гнул свое Умный. — Дай мне их еще на пару минут.

Козырь встал:

— Кончайте их, и точка. Не надо было трогать их в аэропорту, сами бы довели до места. Теперь чего… Ладно. У них на двух бойцов меньше, нам лучше.

Умный спорить дальше не стал — на то он и Умный, только пожал плечами:

— Сегодня, думаю, они уже не сунутся, не тот расклад. А завтра по новой город чистить пойдем…

— Во-во. Будешь дворником у меня работать, пока тему втыкать не научишься.

— Как скажешь, шеф, — заскучал Умный.

Козырь повернулся к охранникам, скрестил указательные пальцы на руках: сворачивайтесь. У тех мигом взялись откуда-то тонкие кожаные ремешки, они обошли Филю и Дугласа сзади, накинули ремешки им на шеи. Дуглас вдруг закашлялся, уделав ботинок охранника кровью. Тот затанцевал на месте, пытаясь смахнуть с обуви черную слизь. Мат-перемат, хрипы, стоны…

Дальше Козырю было неинтересно. Он открыл дубовую дверь и вышел на площадку. К нему навстречу по лестнице спускался один из бригадиров Волкодава.

— Из оцепления только что передали: к вам гости, Василий Павлович.

— Гости? — насупился Козырь. — Какие еще гости?

— Ну, не совсем гости, а супруга ваша. Говорит, вы куда-то ехать должны.

Козырь долго молчал, соображая, потом выругался. На скулах у него проступила краска:

— Твою мать. Опять не вовремя!



В обычном гальюне, каким оборудованы буксиры серии «14», Кутиков с Буфетом не уместились бы, конечно. Там и одному Буфету, парню не мелкому, было бы тесно. Но в модернизированной уборной плавучего бара «Таврида» места хватило всем. Старпом «Тавриды» и бармен были прикованы к водопроводной трубе, ведущей к биде, — именно к биде, а не к унитазу, который здесь также имелся. Предусмотрительный Шнур, поместивший сюда этих двух разгильдяев, помнил, что им с Жердем еще придется отправлять здесь свои естественные надобности, а ссать на живых людей надо по поводу, а не просто так.

Вот Шнур и мочился сейчас в унитаз, любуясь на рожи пленников, которые успели прийти в себя, но сидели тихо и в глаза не смотрели.

— И то правильно, — одобрил он. Хотя примерное поведение свидетелей ничего не меняло — конец у них был один.

Закончив свое дело, застегнувшись и сполоснув руки в умывальнике, он добавил на прощание:

— Это мы пивка у вас одолжились слегонца. Не в обиду.

Покинув гальюн, он спустился в машинное отделение и приладил к цистерне с мазутом компактную магнитную мину с радиовзрывателем. Потом зашел в бар, выложил на плюшевый диван обе свои сумки, раскрыл. Внутри, упакованные в поролон, находились компактное пусковое устройство гранатомета «РПГ-32» «Вампир» и два цилиндрических заряда к нему, чуть меньше метра в длину каждый. Во второй сумке — еще три заряда. Он быстро привел оружие в боевое положение — сноровка у Шнура явно имелась. Подошел к стойке, пробежал глазами по ряду бутылок, словно собирался ради проверки ахнуть из гранатомета по этой красоте. Но нет — взял «Чинзано», свинтил крышку, отпил и поставил на место. Подумал, отпил еще раз. Да, теперь хватит.

Сверху, из рубки, послышался зычный голос Жердя:

— Давай, подходим!

Шнур взвалил гранатомет на плечо, один заряд зажал под мышку, сумку с двумя тяжелыми цилиндрами взял в свободную руку и пошел наверх.

— …Смотри на тот берег, — протянул руку Жердь. — Видишь огни?

— Чего ж не видеть, — степенно ответил Шнур. — Не слепой.

— Значит, расклад такой. Муравей по машинам считал на парковке — человек восемьдесят-сто, не меньше. И там несколько корпусов, втыкаешь? Основная часть в главном корпусе, но там не все, они в разных местах, там пять домиков типа, и в каком из них Козырь окажется — неизвестно…

— Да с двухсот метров я там все на хер разнесу, — спокойно сказал Шнур, разглядывая мигающие в сумерках огни.

Жердь метнул в него быстрый взгляд — не любил он пустой похвальбы, особенно перед самым делом. Но Шнур будто не заметил ничего. Он стоял на палубе, опираясь на грязно-зеленый цилиндр «Вампира», и курил, сдувая пепел под ноги.

— Мне количество не нужно. Мне нужно качество, — проворчал Жердь, косясь на его сигарету. — Смотри, стрелок, сейчас искра упадет на снаряд, уроемся все тут…

— Не уроемся. Его хоть в печку бросай, ничего.

— Все равно. Стоишь тут, светишься, будто гранатометами торгуешь… Вон, катера какие-то идут — убери ты его пока от беды. Нам только спалиться не хватало сейчас.

— Не мельтеши, Жердь, не зуди. — Шнур набрал дыму полные щеки, прополоскал во рту, задумчиво пустил его носом. — Точка возврата — слыхал? Так мы ее прошли, аккурат когда я внизу хлебнул какой-то дряни из красивой бутылки… Теперь не спалимся, не уроемся, и никто нам на всем белом свете теперь не помешает. Вот как вода в унитазе кружится, кружится, а потом падает… только мы уже не кружимся, Жердь, мы падаем. И главное сейчас не думать ни о какой х…не, очиститься от всего лишнего. Только о деле, ни о чем больше…

— Все, закройся, — мрачно оборвал его Жердь. — Ты прав, суетиться поздно. Я пошел наверх, гляну деда, он там уже десять минут капитанит без меня… А ты будь здесь. Подам сигнал, когда пора. Но и сам смотри, твой тромбон — тебе и карты… И не пей больше всякой дряни, лады?

— Я в Урус-Мартане под завалами два дня на таком тромбоне играл. Ну, не совсем таком, конечно, — попроще… Без водки и без дирижера. И без антрактов… — Шнур выплюнул окурок в воду. — Лады, Жердь, не переживай. А деда своего за ширинку держи, чтоб не напакостил.



— Погоди, Вася. Давай спокойно. Что я должна сказать людям и что должна сказать Земе? И всем остальным? Что у тебя опять аврал на работе? Какой аврал, на какой работе? Это же не мне лапшу вешать! — Полина говорила подчеркнуто ровно и спокойно, даже иронично, как опытный педагог разговаривает со школьным хулиганом.

Вот это спокойствие и ироничность просто выводили Козыря из себя… К тому же он терпеть не мог, когда его называют Васей.

— Да мне плевать на них! — заорал Козырь. — На х…ю их видал! Кто они такие?!

Личный водила Полины, ее охранники из машины сопровождения — все его, Козыревы, люди, бывшие «гвардейцы», — благоразумно удалились с парковки, чтобы не слышать, как босс бранится с супругой. Меньше знаешь — здоровее будешь.

— От братца твоего толку, как от мартышки на свадьбе! Скалится во всю пасть, а сам гадит в тарелку! Что он мне помог в последнее время? Где его помощь? Хоть одного черножопого отсёк, как я просил? Хрена!! «Черные» лезут в город через его кабинет! Через Зему твоего лезут! Они только скалятся! А я сам! Сам разгребаю это говно, своими руками!

— Да ты, Вася, просто делаешь их работу! — с улыбочкой заметила Полина.

У Козыря даже дыхание перехватило. Он буквально за шкирку поймал себя, в последнюю секунду поймал, чтобы не убить ее на этом самом месте. Сучка тупая, она что, не понимает, с кем имеет дело?.. С чем она играет?

— Да, — выдавил он охрипшим голосом, стараясь взять себя в руки. — Я делаю их работу. Очищаю город от всякой мрази. Запомни это раз и навсегда. Поэтому я не собираюсь кататься в твою сраную «Ямайку» и раскланиваться со всякими клоунами картонными. Сама вали туда и развлекай их.

Они стояли на парковочной площадке у третьего корпуса «Рая», под высокими пятиметровыми окнами бассейна. Полина заявилась на двух «Лендроверах», с эскортом, типа Ангела Меркель какая. Раньше она не совалась в «Рай» без предупреждения — да ее бы никто и не пропустил: нету Козыря, и все тут, до свиданья. Но в этот раз все было по-другому, врать не имело смысла. К тому же утром он не отказывался от визита в «Ямайку», он тогда еще не знал про Ермолая, ничего еще не знал. Зато сейчас знает, и уйти западло — ребят бросать, неуважение выказывать… Да московские — человек шесть как минимум — все еще в городе, могут в любой момент объявиться здесь, будет стрельба, будут говенные разборки. По большому счету, Козырь в это не верил — меры приняты, мышь не проскочит, но вероятность есть! Поэтому вряд ли поймут, если он бросит своих гостей и укатит догуливать в «Ямайку». Только сучке этой ничего не объяснишь, она и слушать не станет, у нее своя линия…

— Никак не пойму тебя, Василий. Ведь мы договаривались, мы все обсудили… — Полина продолжала ровно гундосить, словно воздушный компрессор. — Я пригласила уважаемых, серьезных людей, полмесяца бегала за ними… они согласились поздравить тебя, посидеть в одной компании… И вдруг ты заявляешь, что не хочешь туда идти. Просто мальчишество какое-то, у меня в голове не укладывается!

Козырь знал, как уложить, утоптать, утрамбовать в ее тупой башке всю необходимую информацию. Он даже позавидовал московским отморозкам — эти ничем не связаны, могут замочить ее в любой момент. Ему-то пока что нельзя. К большому сожалению.

— А кто тебя просил назначать на сегодня? — прорычал он. — Я тебя просил? Надо было на завтра договариваться, и все бы было нормально! Сама заварила эту кашу, сама и расхлебывай!

— Но ведь я для тебя стараюсь!!.. — На сей раз у нее прорвалось что-то вроде визга. Лицо покраснело, тщательно уложенные кудряшки надо лбом мелко затряслись.

— Какого х…я? — грубо перебил ее Козырь. — Не надо за меня стараться, я сам как-нибудь.

— Сам?!.. Да сам ты только и будешь водку жрать со своими мордоворотами и терки свои тереть, больше ничего! Ты дальше нашего тиходонского болота и видеть ничего не хочешь! Сам!.. Ты!.. Я из тебя человека сделать хочу, идиот ты, шантрапа!

Он ударил ее совсем несильно, но Полина отлетела к самой машине, треснулась плечом о дверцу «Лендровера». Козырь не дал ей упасть, поймал, встряхнул, сказал:

— Ты наркоты объелась, что ли? Ох…ела совсем? Думаешь, если братец в мэрии сидит, значит, все можно? Да я вас обоих в асфальт вколочу, даже не пикнете…

Полина повела себя странно. Мягко, с неожиданным для ее фигуры изяществом вывернулась из-под его руки, отошла на шаг, улыбнулась как ни в чем не бывало:

— Дурак. Никого никуда ты не вколотишь. Кишка тонка, Вася. Григорий Леонидович тебе не ровня. И Ганчук, начальник городского УВД, тоже не по зубам. А Вельский — зам полпреда Президента? А Игорек Лопушанский, сын самого сенатора… и его женушка Тамара, кстати, тоже, которая без пяти минут начальник Финансового управления области?.. Попробуй, вколоти — от тебя от самого мокрого места не останется, сам под асфальт ляжешь…

— Погоди, а при чем тут Ганчук с Вельским? — насупился Козырь. — И этот, как его, Лопушанский?

— Они тоже придут, — сказала Полина и улыбнулась еще шире. — Придут, придут. Я всем приглашения разослала и лично Григория Леонидовича попросила. А раз он будет, хоть на полчаса заглянет, то и все явятся.

— Вот дура. Почему ты так думаешь?

— Потому. Ганчук — его зять, а с Вельскими и Лопушанскими у них старая семейная дружба, они каждый Новый год вместе отмечают в Эмиратах. Ну и тут тоже приедут всей компанией. Они себя будут свободнее чувствовать в этом окружении, и нам не помешает знакомство свести… — Полина вскинула голову, сжала губы, отчеканила по слогам: — Это федеральный уровень! Фе-де-раль-ный! Это серьезная игра, это дальний прицел, перспектива, черт тебя дери! Это совсем не тот сброд, что у тебя там сейчас жрет деликатесы и наливается «Хеннесси»! К тому же без них — ты полный ноль! Нищий арестант!

Она подбоченилась, нагло глядя могущественному супругу в лицо, на котором расплывалась некоторая растерянность. Козырь понимал, что без благосклонного безразличия властей его всемогуществу придет мгновенный конец. То есть наступит полный п…ц! Мгновенно лопнут все его фирмы, налоговики выкатят неподъемные штрафы и уголовно наказуемые суммы укрытых налогов, ГИБДД лишит прав и его, и всех его водителей, менты вспомнят все грехи — от нецензурной брани в общественных местах до бандитизма и убийств…

— К тому же, сам представь, солидные люди, благодаря протекции тех, кого они уважают, соизволили прийти к тебе в гости. А ты их продинамишь. Какие будут последствия? Просто представь хорошенько.

Козырь не верил своим ушам. Он с каким-то нездоровым интересом рассматривал свою жену, как рассматривают свиную тушу перед разделкой.

— Ты права, Полиночка, конечно права! — стиснув зубы, произнес он. — Надо ехать.



Так и не суждено было катеру «Таврида» стать плавучим казино — ни для покойного Григорьева-Пана, ни для Ермолая, тоже покойника, ни для кого-то еще. Ему предстояло превратиться в ракетный катер. «Р-14АЛ» + «РПГ-32» в совокупности составляли «средства» предстоящей операции, а Шнур и Жердь — ее «силы».

«Таврида» шла в свой последний рейс, шла со скоростью в семь узлов по фарватеру, плавно забирая к Левому берегу. Вот нырнула под ярко освещенный мост, на котором с перестуком шел товарняк на Краснодар, уверенно прошла по оси между второй и третьей опорами, а вскоре по правому борту открылась бетонная набережная «Рая», заполненная разгоряченными людьми и украшенная разноцветными фонариками.

На разбитом лице капитана Терещенко успела засохнуть кровь, и только из дырки на месте выбитого зуба сочилось еще потихоньку, и Глеб Иванович то и дело сплевывал на пол рубки. Но он крепко стоял за штурвалом, расставив ноги, как во время сильной качки, хотя вода была спокойная, спокойнее не бывает, и в городе мирно горели вечерние огни. И еще капитан Терещенко улыбался — не скалился во весь рот, как дурак, нет, просто щурил хитрые злые глаза, словно на уме у него что-то было, какая-то каверза. Он тоже, хотя и невольно, относился к «силам» тщательно подготовленного покушения, и в этом была существенная ошибка Жердя. Ему не следовало делать то, что он сделал.

— Ты оглох, что ли? — орал над ухом Жердь. — Левее бери, говорю! Вон к той пристани забирай!

— А я и беру, — ворчливо отвечал Терещенко и в тон ему добавил: — Ослеп, не видишь, что ли?..

Жердь не ослеп, конечно, но он обладал обычным зрением обычного сухопутного существа, поэтому двух бакенов, которые обозначали Горбатую мель, намытую во время строительства моста в 78-м, бакенов, к которым постепенно подбирался Глеб Иванович, он не заметил.

— Ладно, не зуди… Вообще-то ты правильный фраер, держишь фасон!.. Так и надо, — Жердь похлопал капитана по плечу, огляделся. — Слушай, а чего это мы без фейерверков идем, без музыки? У вас же тут до херища лампочек всяких развешано… Ну-ка, давай устроим праздник, отец! Гулять так гулять! Где тут у вас все это включается?

Внизу, на палубе, Шнур давно занял боевую позицию — присел на колено у левого бортика, уложил гранатомет на плечо, застыл серым изваянием. От бетонной набережной в реку врезались деревянные мостки: один, второй… шесть мостков, но только у одного из них покачивалась на легкой волне маленькая трехместная моторка. Вынырнули залитые иллюминацией корпуса. Полукруглая светящаяся надпись гордо извещала всякого проплывающего мимо, что здесь находится «Развлекательно-оздоровительный комплекс „Рай“». Прилепившиеся к перилам набережной парочки, группы, отдельные покачивающиеся личности… Гости Козыря прогуливаются, беседуют. Кто-то помахал им рукой… Кто-то сблевал через перила.

До них уже близко. Метров триста. Нормальная дистанция. А можно и вообще вплотную подойти…

— Муравей, слышишь? — кричал по телефону Жердь в капитанской рубке. — Мы на месте! Как обстановка?

Обстановка была хреновой. Белый «Мерседес» Козыря ни с того ни с сего вдруг выехал со стоянки. А к Муравью неожиданно подошли два крепыша в кожаных куртках и джинсах, причем настроенные явно недоброжелательно.

— Что молчишь? — надрывался Жердь. — Алло! Оглох, что ли? Отвечай!

Но Муравей не мог говорить, потому что незнакомцы дали ему под дых, завернули ласты, приставили к голове пистолет и отобрали телефон. Один из них даже успел немного послушать.

— Кто там разоряется? Говори, сука! Что задумали?

Еще пара ударов пришлась по почкам.

— Ничего, отведем в подвал, там заговорит, — процедил второй.

На «Тавриде» Жердь выругался и сунул аппарат в карман.

Шнур рассматривает главный корпус с огромными окнами, внутри которых бьется-переливается северное сияние. Сквозь рокот дизеля и вопли Жердя стали доноситься звуки музыки. Терраса у воды, там несколько людей в шезлонгах, рядом столики с пивными бокалами, Шнуру даже показалось, что он видит «холстеновского» рыцаря на одном из бокалов — черную фигурку на черном коне с занесенным для удара мечом.

Совсем близко. Двести сорок метров. Двести десять. Сто девяносто. Сто шестьдесят.

Не нужно никаких приборов, Шнуру определить расстояние до цели — раз плюнуть, у него своя рулетка в мозгах крутится. Результат долгой практики. Полторы сотни метров — уже можно бить наверняка. Но лучше подойти поближе.

«Таврида» вдруг тоже осветилась огнями, вспыхнула, словно приветствуя посетителей «Рая», из мощных динамиков вырвался рев военного оркестра, играющего «Прощание славянки». Шнур покосился наверх, на окна рубки:

— Придурок долбаный!

На террасе люди поднимались с шезлонгов, что-то кричали, видимо, что-то приветственное, радостное, хотя за шумом ничего не слышно. На человека с гранатометом на изготовку им почему-то было плевать. Скорей всего, его просто никто не видел:

Шнур приподнял плечо, уложил поудобнее «Вампир», поймал в прицел нижнюю часть среднего окна, за которым метались тени танцующих. Ни в Урус-Мартане, ни в Ачхое, ни позже, в Бамуте и Грозном, Шнур не видел еще такой цели. Он плавно повел на себя спуск, готовый услышать над ухом визг стартующей гранаты…

И в этот самый миг палуба ушла у него из-под ног. Под днищем заскрежетало, корпус катера издал тоскливый гулкий звук, словно снизу по нему врезали несколько дюжих молотобойцев. В рубке посыпались стекла, застучали по стальной палубе. Шнур покачнулся, выставил свободную руку, чтобы не упасть, и все равно упал. «Вампир» успел выплюнуть облачко огня и дыма, к берегу ушла короткая оранжевая дорожка, проследить за которой Шнур не успел. Наскочивший на мель катер еще раз вздрогнул, накренился на левый борт и застыл.

А на берегу граната с двойным зарядом вспахала кусок бетонной набережной, размолола камень в мелкую пыль и развеяла в горячем воздухе вместе с несколькими отдыхающими, а потом врезалась в стоянку автомашин, где томились не приглашенные к столу водители.

В один миг «Рай» превратился в пылающий ад, в ад кромешный. Несколько секунд после взрыва длилась звенящая тишина, причиной которой, как знал многоопытный Шнур, было лишь временное оглушение, результат резкого перепада давления. Потом поднялся, стартуя сразу на максимальной громкости и на самой высокой ноте, многоголосый ор. Пострадали несколько человек — от кого-то остались только запах горелого мяса и дымящиеся обрывки одежды, трое раненых катались по земле; загорелись машины, огонь разметался по траве и стволам прибрежных ив. Уцелевшие люди в ужасе разбегались с веранды, метались по берегу, как подстреленные псы, воя на разные голоса. Из главного корпуса на улицу стал активно валить народ.

Шнур быстро вскочил на ноги, выбросил опустевший пусковой контейнер гранатомета, заменил его новым.

— Что там у вас такое, а?! — заорал он на Жердя. — Вы что там, бляди, совсем, да?..

Ждать ответа было некогда. На этот раз ничто не помешало Шнуру выстрелить точно. Заряд, способный пробить семисантиметровую танковую броню, легко, как бумагу, прошил стену главной гостиной «Рая» и влетел внутрь, в танцевальный зал. Все, кто не успел убежать отсюда после первого выстрела, вылетели наружу вместе с осколками кирпича, мебели и посуды. А те, кто не вылетел, оказались погребены под рухнувшей несколькими мгновениями спустя крышей.

«На сладкое» у Шнура были припасены еще одна кумулятивная и две термобарических гранаты. Первой он разнес стену корпуса с бассейном, рядом с которым совсем недавно беседовали Козырь и его супруга, а «термобарами» закидал уже не защищенную стенами толпу. Два полупрозрачных купола распыленного аэрозоля, словно гигантские огненные пузыри, с грохотом лопнули на набережной, окрасив бетон и воды Дона кровью и горячей липкой сажей. «Рай» пылал так, что слепил глаза: лишь белый огонь да глухая темень, в которой метались и умирали невидимые с катера люди.

В суматохе повезло Муравью — он вырвался, выхватил лезвие, полоснул одного конвоира по лицу и убежал. Никто за ним не гнался и даже не стрелял вслед, он спокойно вышел на шоссе, воссоединился со своей группой и, не «добавляя перцу» разгромленному «Раю», угнал оставленную без присмотра машину. Потом с чужого телефона несколько раз набрал Жердя, но тот не отвечал.

Ракетный катер «Таврида» тем временем тонул. Вода поднималась, заливала левый край палубы, подбиралась к надстройке. Шнур стоял по щиколотку в воде, упираясь свободной рукой в бортик, и смотрел на пылающий берег. Сразу в двух местах — за мостом на Правобережье, в районе Портовой улицы и за Гребным каналом почти одновременно включились, загавкали две сирены. Он отсоединил и выбросил в воду последний отработанный контейнер, спрятал пускач в футляр, повесил на спину. Прикурил сигарету. То отталкиваясь, то придерживаясь за шаткие перила, дошел до носа, перебрался на правый борт и направился к лестнице, ведущей в рубку. Там, на железных ступеньках, увидел застывшее в переломанной позе тело — это капитан Терещенко, полголовы у него снесено несколькими выстрелами в упор. Жердь сидел на верхних ступеньках, приложив к лицу какую-то ветошь. Из-под тряпки сочилась кровь.

— Он, гад, на мель нас посадил, — сказал Жердь. — А в меня из ракетницы зафигачил, чуть не убил… Сука.

— Я ж говорил тебе: держи деда, не ведись, — сказал Шнур.

— А я что?! Не держал? — вскипел сразу Жердь.

— Ладно, всё, — сказал Шнур. — Уходим. Кипеж поднимается, надо сваливать скорее.

— Так чего, плыть будем?! — выругался Жердь.

— Нет, лететь! Давай, шевелись, надо лодку спускать!

— Сам шевелись, за меня не ссы, — огрызнулся Жердь.

С трудом раскрутив скрипучую лебедку, они спустили на воду вельбот, Шнур несколько раз дернул за рукоятку. С третьего раза мотор схватился, и он направил вельбот прямо к горящему «Раю». Здания полыхали, на охваченной огнем стоянке взрывались машины. Веранда была пустой, если не считать разбросанные тут и там тела, похожие на тряпочные куклы. Где-то далеко выли и кричали люди. Рядом с пристанью прямо на бетоне сидела женщина с обгоревшими волосами, из одежды на ней было только рваное платье, кое-как висящее на одном плече. Она оцепенело смотрела перед собой.

Убедившись, что работа выполнена на совесть, Шнур описал широкий полукруг, взяв курс на редкие огоньки противоположного берега. Когда они пересекли фарватер, Шнур достал радиовзрыватель и нажал кнопку. Сзади что-то рвануло, но не особенно громко. Через несколько минут языки пламени осветили перекошенный буксир «Р-14АЛ», который медленно уходил под воду.

В кармане у Жердя зазвонил телефон.

— Ну, чего? Вы где? — взволнованно зачастил Муравей. — Тут все на ушах стоят. Туда и пожарные, и менты со всего города несутся…

Жердь на минуту задумался:

— Мы плывем через реку, встречайте на другой стороне. Напротив большого пожара, не ошибетесь!

Шнур вдруг вспомнил про свидетелей в гальюне. Впрочем, что о них думать… Но мысль о буфетчике породила определенные ассоциации.

— Продрог я, — сказал он Жердю. — В буфете хоть догадался прихватить чего-нибудь?

— Ты что?! Не до того было! Ты тех двоих кончил?

— Они сами кончились. Не захлебнулись, так сгорели. А бутылку ты зря не прихватил. Все ведь шло штатно. Впрочем, у меня есть запас!

Шнур достал из куртки плоскую фляжку, отвинтил крышку, выдохнул, посмотрел на звезды и сделал большой глоток. Водка была холодной и обжигающей — точь-в-точь пожар на осеннем Дону.



Сперва Буланову показалось, что вся эта братия — Ганчуки эти, Вельские, сынки Лопушанские, — что пришли они сюда, главным образом, себя показать, в своей тусовке потереться, а уже попутно — на его рожу полюбоваться вблизи. Вроде как экзотика, перчинка этакая — ужин в клетке с тигром… Все видали эти люди, все попробовали в этой жизни — и Лас-Вегас, и Чикаго, и вулканы в Новой Зеландии, и змеиные языки под соусом, и лунное затмение в горах Непала — вот только не пили они еще с Васей Козырем, королем тиходонским… Типа как с настоящим дикарем-каннибалом сфотографироваться.

Ну и он на них вблизи поглядел. На их хваленый «другой» уровень. «Федеральный», как с придыханием говорит Полина. Ничего особенного — так же пьют, так же жрут, только понтов поболе… Ганчук, глядя поверх головы, вручил бутылку «Абрау-Дюрсо» 1896 года, какой-то там «французский тиражъ», а заместитель полпреда Вельский подарил ему тяжеленный серебряный портсигар с веселыми камешками, свысока так — мол, знай наших! Но даже не в подарках дело — на хера ему сдалось столетнее шампанское, он лучше водки выпьет, здоровее будет, — дело в другом. В их повадках, в разговорах, да много еще в чем. Тут они действительно другие. Для этих людей деньги не просто ничего не стоящая обыденность, как для всяких олигархов-миллиардеров, деньги — это просто грязь под ногами… Главное — власть, она куда важнее денег! Когда-то власть имущие вообще без денег жили — и Сталин, и Хрущев, и Брежнев, и первые секретари обкомов… А в последнее время деньги во власть сами приходят — несут со всех сторон, в акционеры включают, бонусы назначают, дорогущие авто дарят, виллы всякие… Так что пусть себе лежат эти разноцветные бумажки, как приложение к власти, не помешают. Никто не отнимет, никто не спросит: откуда, мол, взялось это все богатство? Живут эти ребята как хотят, надо только правила свои соблюдать, и преград в жизни никаких не будет. Можно брать, что нравится, можно делать, что приятно. Интересно им стало посмотреть на Васю Козыря — собрались, поехали, посмотрели, как-то свысока, словно на зверюгу в зоопарке, поудивлялись. Станет скучно — уедут… А захотят — и действительно сунут его в клетку! Рядом с ними «Герцог Тиходонский» чувствовал себя оборванным босяком, трущимся о порог богатого дома в надежде завести полезное знакомство.

Козыря все это напрягало, настроение испортилось. Первые полчаса в «Ямайке» он сидел мрачный, с вымученной улыбкой принимал поздравления, но почти не разговаривал ни с кем. Полину, если бы подкатилась к нему — убил бы. Точно. Выкинул бы в окно. Смотрел на нее и думал: «Неужели она с кем-то из них трахается? Не зря ж осмелела… Только кому она нужна?»

Потом подпил, подсел к Ганчуку со штофчиком, тот вначале глянул неприветливо, но Василий напомнил, что они учились в одной школе, Ганчук на два года старше. Старшеклассники на всякую мелюзгу внимания не обращают, да и будущий генерал ничем не выделялся. Но Козырь помнил его — полного некрасивого парня в коротковатом коричневом костюме, потому что он, согласно школьным легендам, однажды навалял школьному физруку так, что тот неделю сидел на больничном.

— Слушай, а из-за чего вы тогда сцепились с физруком?

Ганчук заулыбался по-человечески:

— А ты как думаешь?

— Говорили, из-за бабы, из-за Лолитки этой, как ее…

— Кравец, — сказал Ганчук, совсем оттаивая. — Лолита Кравец… Нет, ты что. Глупости. Она красивая девчонка, ей до меня какое дело… Нет. Стас тогда просто залупнулся, что я через коня прыгать не хочу.

— Через какого коня?

— Спортивного, снаряд такой.

— И что?

— Ничего. Он орать стал, материться, оскорблять. А когда замахнулся, я ему в челюсть и двинул.

— И все? — Козырь засмеялся. — Так тебя ведь должны были из школы выгнать… Со свистом. Вон, Кот-Мурыча из нашего класса, его даже в интернат для несовершеннолетних определили — а он всего-то зуб выбил председателю дружины.

Ганчук тоже засмеялся:

— Так то ж был Кот-Мурыч. А я — Федор Николаевич Ганчук, простой рабочий парень. Чувствуешь разницу?

Принесли второй штоф. Не успели его располовинить, как к Ганчуку подбежал какой-то шустрик в штатском костюме, что-то шепнул ему на ухо. Ганчук немного переменился в лице, извинился, вышел из-за столика и мигом куда-то пропал.

И тут же позвонил Волкодав:

— Стреляй меня, Козырь. На куски режь… Москвари наш «Рай» разбомбили…

— Как разбомбили?!

— Так. Будто из пушек. Людей положили немерено, машин пожгли! Одни головешки остались!

— Что?! Да как они… Как ты…

Сорвав галстук и расстегнув ворот рубахи, Козырь шел по заполненному залу, который сейчас напоминал разворошенный муравейник. Вокруг у начальников разного уровня тревожно звонили телефоны, они получали какие-то сообщения, поспешно собирались и уходили.

— ЧП… ЧП… — поспешно объясняли они женам и даже забывали подойти к имениннику попрощаться.

Но Козырю было не до них. Пошатываясь, он вывалился на балкон. Дул пронзительный ветер, но он не обращал на это никакого внимания.

— Быстро готовь «ответку»! — прохрипел именинник. — По всем линиям! Ты понял?! Завалить всех, сжечь всю Москву!

И заорал уже в полный голос:

— Пусть отвечают по полной, суки!!!



— Следы от удавки на шее, обширные кровоподтеки, переломы пальцев рук и точечные ожоги на теле, — перечислял судмедэксперт Палсёмыч, растирая колено, ушибленное во время спуска в подвал. — Я, конечно, могу и ошибаться, но… Честно говоря, впервые наблюдаю такое странное действие взрыва фугаса на человеческий организм. Как полагаете?

В подвале было душно. Сверху пробивался запах гари, а кровь и смерть вопили прямо из-под ног.

— Может это все быть последствием взрыва, товарищи сыщики?

Палсёмыч скользнул взглядом по майору Мамонтову, затем уставился на Петровского и перестал моргать. Это у него привычка такая.

— Очень смешно! — скривился Денис Петровский, и фраза прозвучала чуть резче, чем он хотел. — Там, Палсёмыч, наверху вторая и третья группа работают. Спасатели еще троих откопали, и шесть трупов у пристани Дерзон осматривает. Вы бы поднялись, Палсёмыч, чтобы ускорить процесс…

— А-а. Да, конечно, иду, — спохватился судмедэксперт и, прихрамывая, пошел к загроможденной обломками лестнице.

— И вы поднимайтесь с ними, — сказал Петровский понятым. — Потом протокол подпишете.

Когда они остались вдвоем, Мамонт обернулся к Денису:

— Ну, что скажешь? Есть тут «линия Т»?

Они не виделись года два, а то и больше. Мамонт за это время не то чтобы располнел, а как-то посолиднел, что ли. Начальник отдела по борьбе с терроризмом! Да и сам Денис уже не тот худенький неопытный мальчик — он теперь старший следователь следственного комитета по городу Тиходонску, не сегодня завтра, глядишь, и «важняком» назначат. С Мамонтом они друзья, хотя дружба эта, в основном, протекает в телефонном режиме. Сто раз собирались «пересечься» — посидеть, поговорить по душам, и сто раз мероприятие срывалось по разным причинам… Так же, как сорвался переход Петровского в ФСБ. Что-то где-то не срослось. Бывает.

Зато вот сегодня «пересеклись»: ночной взрыв в комплексе «Рай», десятки погибших, более пятидесяти раненых, в общем — громкое, резонансное, как выражаются журналисты, ЧП. Взрыв произошел вчера около девяти вечера, сейчас — начало девятого утра. Ночью здесь перебывало все городское и областное начальство вплоть до полпреда Президента. И всех интересовало: что здесь произошло: бомбежка, артобстрел? Как докладывать наверх? Какому ведомству этим заниматься? Сейчас Денису и Мамонту предстояло дать первую оценку: кому вешать на шею такую обузу?

«Борьба с терроризмом нынче в моде, а сейчас, под шум волны — точнее, под взрыв и трупы, вполне можно спихнуть дело „Конторе“, — думал Денис, — Но совершенно ясно, что по мотивации это чистейшая криминальная разборка. Обычное убийство двух и более лиц общеопасным способом — наша подследственность».

— Что молчишь? — пристально глянул Мамонт и усмехнулся. — Скажешь, по способу совершения это эфэсбэшное дело?

Но Денис был честным человеком и порядочным сотрудником. За это многие коллеги считали его, мягко говоря, странноватым. Он дернул плечом, словно сбрасывая чью-то невидимую руку:

— Да нет. Определяющим является мотив. Покушение на Козыря и его шоблу. Общеуголовная направленность.

— Молодец! — Мамонт хлопнул его по плечу.

Следователь подошел к бильярдному столу, потрогал припудренное пылью сукно. Присел на корточки перед изуродованными телами, которые валялись между столом и стеной подвала, будто забытые кем-то в спешке, — так их и нашли, когда сотрудники МЧС сдвинули рухнувшую плиту перекрытия и открыли вход в подвал.

— Пытали, — сказал Денис. — Яснее ясного. Сигаретами прижигали, кости ломали. Потом убили. Версия первая, самая простая и самая смелая: кто-то пытался эту парочку освободить, разнес весь комплекс.

— Ну да. И освободители даже не зашли внутрь, не попытались хотя бы вытащить их отсюда, — сказал Мамонт. — Странно как-то… Хотя ты прав — это чистая уголовщина. Так я поехал? Надо как-нибудь «пересечься» — посидеть, поговорить по душам…

Но Денис, как уже отмечалось, был честным человеком и порядочным сотрудником.

— Не спеши. Как ты думаешь, из чего они стреляли? Чтобы так все разнесло, надо было палить из гаубицы!

— И что? — насторожился Мамонт.

— Да то, что использование неизвестного особо мощного оружия требует проверки со стороны органов безопасности. Пошли наверх, воздуху глотнем.

— Подожди, к чему ты клонишь?

— К тому, что оперативное сопровождение остается за вами. Так что будем «пересекаться» каждый день…

— Молодец! — повторил Мамонт, но уже с другой интонацией.

Тут как раз подоспели Балуев с Гараяном — молодые ребята, только этой осенью распределились в СУСК. Петровский отправил их в подвал дооформлять протокол осмотра. В «уазик», на котором они приехали, спешно стали грузить ящики, наполненные пакетами с вещдоками. Денис опечатал каждый ящик бумажной «самоклейкой» с круглым фиолетовым штампом: «Петровский Д. А., Следственное управление по городу Тиходонску».

Мамонтов хмыкнул:

— Большим человеком стал, Денис! Указания раздаешь, командуешь! Другие собирают вещдоки, а ты только приглядываешь да штампики ставишь!

— Ладно, не подначивай! — Денис осмотрелся.

Площадь в пятьсот с лишним квадратных метров была покрыта дымящимися развалинами и горами мусора — обломки металлочерепицы, бетона, искореженные детали автомобилей, части мебели, осколки стекла и битой посуды, туфли, куски обугленной одежды, ключи, сумочки, бумажники, оторванные руки и ноги. И трупы, обожженные, изуродованные трупы…

— На мосту видели, как с катера вели огонь, — сказал Денис. — Первый выстрел не удался, в сторону ушел. Тогда все повалили из главного корпуса на улицу. Многие успели уйти. Иначе трупов было бы в разы больше.

— Бог шельму метит, — поморщился Мамонт. — Пришли к бандюку веселиться, а другие бандюки их накрыли. А зачем шли, спрашивается?

— Сейчас же демократия, — пожал плечами Денис. — К кому хотят, к тому и идут. А Козырь-то даже не судим, в благотворительные фонды входит, конкурсы красоты проводит, на самый верх допущен…

— Вот и получили демократию! — Мамонт кивнул на обгоревший труп. — А главное, что Козырь-то живой-здоровый. Заявил, что совершенно не знает, кто мог это сделать…

Он хотел добавить парадоксальные, как и вся современная реальность, детали: что жизнь преступному авторитету спасла встреча с тиходонским «истеблишментом», причем встреча определила и отношение этого самого «истеблишмента» к ЧП в «Раю». Невозможно сказать: «Совсем обнаглели бандюки, надо с ними, наконец, покончить раз и навсегда!» — когда гуляли на дне рождения самого главного бандюка… Поэтому вывод сделали другой: «Отморозки напали на уважаемого бизнесмена, найти их и покарать!» Но чекистская привычка взяла верх, и Мамонтов ничего не добавил.

А через несколько минут ему позвонили и вызвали в управление.

— Из Центрального аппарата прибыли, собирают совещание, — пояснил он, пряча трубку в карман и направляясь к своему «Пассату». — В общем, держи меня в курсе, особенно по оружию. Я думаю, это противотанковый комплекс. Здесь должны осколки снарядов остаться, по ним можно сориентироваться. Давай, пока!



Здание УФСБ с незапамятных времен красили зеленой краской, поэтому и организацию, которая в нем размещалась, в народе называли «Зеленый дом». Это позволяло избегать произносить страшноватую аббревиатуру, которая, впрочем, с годами утрачивала свое пугающее значение. По словам старожилов, были времена, когда прохожие переходили на другую сторону, чтобы не проходить мимо УНКВД, да и охотников ходить вдоль фасада УКГБ до середины шестидесятых годов было немного. Но теперь все изменилось, и посетители расположенного напротив ресторана иногда разнузданно ставили машины под запрещающим знаком, прямо напротив главного входа в Управление. Правда, стояли они там недолго.

Сейчас на третьем этаже, в просторном зале заседаний коллегии, шло оперативное совещание, посвященное последнему чрезвычайному происшествию, правильная оценка которого могла быть дана только после его точной квалификации.

— Доложите ваши соображения, товарищ Мамонтов, — после вступительного слова произнес генерал Заишный. — С чем мы имеем дело — с террористическим актом или обычной уголовщиной?

Начальник отдела «Т» встал, открыл картонную папку и осмотрелся. Сидящие вокруг длинного стола заместители генерала, начальники отделов и отделений, в свою очередь, внимательно смотрели на докладчика.

— …Вряд ли можно квалифицировать обстрел спортивно-оздоровительного комплекса «Рай» как спланированный теракт, направленный на дестабилизацию обстановки в городе и регионе, — медленно произнес он. — На Правом берегу Дона, напротив «Рая» находится жилой массив плотной застройки, где жертв было бы на порядок больше. Однако огонь велся именно по спорткомплексу. Как раз тогда, когда там праздновался день рождения криминального авторитета Буланова по кличке Козырь. Наиболее вероятной представляется версия покушения на самого Козыря и его окружение со стороны конкурентов…

Мамонтов на секунду замолчал и глянул поверх бумаг на генерала Заишного. Тот молча хмурился в стол, посасывая новую, еще не обкуренную трубку.

— Общее количество погибших на сегодняшний день составляет восемнадцать человек, пятьдесят пять раненых. Обстрел велся с борта катера «Таврида», который впоследствии был подорван и затонул. В результате поисково-спасательных работ «Тавриду» обнаружили и подняли на поверхность. Удалось найти два пустых пусковых контейнера от гранатомета «РПГ-32» «Вампир». Характер разрушений, осколки снарядов, а также химический анализ почвы и частиц на месте происшествия подтверждают, что заряды были выпущены именно из «РПГ-32». По информации Министерства обороны, данный вид гранатомета относится к засекреченным разработкам, изготовлен в ограниченной серии и на широкое вооружение не поступал…

Генерал поднял трубку и обвел всех многозначительным взглядом. Мамонтов на миг запнулся, но тут же продолжил:

— Далее. На затонувшем катере обнаружены тела капитана судна, его старшего помощника и судового повара. Старпом и повар были прикованы к трубе в гальюне, что косвенно исключает их участие в обстреле комплекса «Рай». Труп капитана Терещенко имеет огнестрельные ранения. Есть показания свидетелей, которые видели, как на борт судна поднимались двое посторонних мужчин. Скорей всего, катер был захвачен…

— Кем? — бросил Заишный, не поднимая головы.

— Личности захватчиков не установлены, — сказал майор. — Операция «Аркан», объявленная в ночь происшествия, результатов не дала. Имеется список примет, составленный со слов свидетелей. Список противоречивый… Некоторые факты указывают на то, что это были «гастролеры» из столичного региона.

— Какие факты? — снова бросил генерал.

— Во-первых, «РПГ-32», большая часть опытных образцов которого, по документам, должна находиться на территории Московского военного округа, где расположены испытательные полигоны НПО «Салют»… Есть и другая привязка к Москве — два трупа, обнаруженные в бильярдном зале комплекса «Рай». Они погибли еще до обстрела — задушены после жестоких пыток. По отпечаткам пальцев установлена личность одного из погибших, это Фильчиков Дмитрий Федорович, прописанный по московскому адресу. Последнее место работы — частное охранное предприятие «Лайка-М», обслуживающее объекты игорного холдинга «Удача» в Центральном АО столицы. Это казино и залы игровых автоматов.

— А что Фильчиков делал в Тиходонске? — спросил зам по оперработе полковник Бородин и потер квадратный подбородок. — Родные, знакомые? Бизнес?

— Неизвестно. Родных и знакомых здесь у него нет. Бизнес — вряд ли. Наши московские коллеги опросили его начальство — там говорят, что командировку он не оформлял, о своей поездке никого не предупредил, и с его работой это вообще никак не связано. Но когда мы сличили штатное расписание сотрудников «Лайки-М» и «Удачи» со списками пассажиров РЖД на южном направлении, то выяснили, что работники этих предприятий в последний месяц неоднократно совершали групповые поездки в Тиходонск…

Участники совещания оживились.

— С какой целью? — спросил зам по следствию полковник Окунев.

— Неизвестно, — повторил Мамонтов. — Вообще, за этими поездками стоит большая загадка. Генеральный директор «Удачи» тоже ездил в Тиходонск, и уже больше недели его нет на месте. То ли заболел, то ли вообще пропал без вести… Сейчас все бумаги по холдингу подписываются неизвестно кем. Если копнуть глубже, я уверен, будет много чего интересного…

Генерал Заишный, наконец, оторвал взгляд от стола и вынул потухшую трубку изо рта. Сроду вроде бы не курил — ни в подполковниках, ни в полковниках Мамонт ни разу не видел его дымящим. А как получил генеральские погоны, как уселся в кресло начальника Управления, так и завел трубку, да с ней и не расстается. Может, хочет походить на отца народов Иосифа Виссарионовича? Хотя говорят, вроде генерал-лейтенант Лиховцев, московский куратор Тиходонского управления, — вроде бы он большой любитель трубочного зелья, страстный коллекционер трубок и даже председатель какого-то всероссийского клуба любителей трубок… «Труб-клуб», что ли? Нет, как-то по-другому зовется. Вот и Заишный тоже под страстного любителя косит. Наверное, чтобы было о чем поговорить с начальством в кулуарах, на общих интересах сблизиться… А что, дело обычное: чтобы сблизиться с начальством и охотой начинали заниматься, и в теннис играть, и на лыжи становились… Только дзюдо не пошло: у всех ведь, как правило, животы — какие броски с животами…

«Неужели это он действительно из подхалимажа? — думал Мамонтов. — Ерунда какая-то. Вот Петровский когда-то курил трубку, Шерлока Холмса из себя строил… Но ведь ему тогда едва двадцать стукнуло, мальчишка совсем. Да и то бросил потом, на сигареты перешел. А может, и совсем не курит…»

Курит Петровский сейчас или не курит, Мамонтов так и не вспомнил.

— …Уголовная разборка — это, конечно, привлекательная версия, — проговорил Заишный. — Криминал не наша линия, можно дистанцироваться и смотреть со стороны, как Крамскому и Ганчуку задницы дерут. Раз милиция прошляпила, пусть по полной и отвечает… Так выходит?

Он вопросительно глянул на начальника отдела «Т». Но Мамонт, почувствовав подвох, не стал почтительно кивать. И правильно сделал.

— Только не выйдет так, товарищ Мамонтов! — резко изменил курс генерал. — Захват судна, пиратство, — это ладно, пусть будет уголовщина! Покушение там на какого-то авторитета — тоже… А вот обстрел общественного места из секретного оружия исключительной мощности — в рамки простой уголовщины никак не укладывается! Это все равно что ранцевый ядерный фугас подорвать под чьим-нибудь «Мерседесом»! К тому же массовая гибель людей! Редактор газеты, директор завода, главврач, начальник налоговой инспекции… Более пятидесяти раненых!

— Пусть не ходят в гости к бандюку, — вырвалось у Мамонта, и он тут же об этом пожалел.

Генерал хлопнул ладонью по столу:

— Не дело органов безопасности указывать людям, куда им ходить! Откуда простые граждане знают, кто такой этот Буланов? На нем разве написано, что он бандюк?!

«Знают, знают, все всё знают, — подумал Мамонт. — Только дурака валяют да незнайками прикидываются!»

Но вслух говорить ничего не стал.

Потом состоялось обсуждение доклада. Особых расхождений не было: практически все высказались за то, что обстрел «Рая» — это преступление террористического характера, входящее в компетенцию ФСБ. Только полковник Окунев и майор Мамонтов возражали, считая, что это все же обычная уголовная разборка. Может быть, в значительной степени потому, что не хотели вешать на свои подразделения это мутное дело.

В конце генерал поднялся из-за стола и, задумчиво рисуя в воздухе трубкой непонятные иероглифы, сформулировал вывод:

— Мы имеем дело с организованной преступностью нового типа: уголовно-террористической группой. Сращивание уголовного элемента с высокими технологиями вооружения, возможно, даже с технологиями массового уничтожения, доступ к государственным секретам. Безусловно, это подследственность Службы безопасности. Но!

Заишный изобразил восклицательный знак.

— Основные действия, относящиеся к нашей компетенции, находятся вне обслуживаемой Тиходонским управлением территории! Где похищено секретное оружие? В Московском регионе. Откуда прибыли предполагаемые преступники? Из Москвы. Это дает нам основания направить материалы по месту основных преступлений против государственной безопасности — в Московское управление! Ну а мы отработаем нашу часть дела! Вопросы есть?

Ответом стал восхищенный вздох руководителей подразделений. Вопросов не было.



Вася Дерзон сегодня проиграл ему в шахматы три бутылки «Старопрамена», а в холодильнике давно дожидалась своего часа банка настоящей деревенской тушенки, сваренной в автоклаве, — это сам Денис когда-то привез из командировки, из Армавира. Намечался королевский ужин.

Пока готовились макароны, никто не мешал, но едва только в сковороде заскворчала тушенка с мелко порубленным луком, началось: из гостиной примчалась Аура и заорала не своим голосом.

— Дура, — сказал Денис, слегка переиначив ее прозвище. Так было больше похоже на правду. — Все равно не жрешь тушенку, чего орать-то.

Но она продолжала орать в том смысле, что «может, и съем чего». Он бросил ей кусок мяса из сковородки, предварительно обдув и остудив. Кошка обнюхала, брезгливо потрясла лапой и ушла, по дороге помочившись на коврик в прихожей. Денис вспомнил о маме, когда-то подобравшей, выкормившей это наглое животное и нарекшей ее этим странным именем. Убивать Ауру он не стал — чисто из уважения к памяти родного человека. Только повозил мордой по коврику.

А потом раздался длинный, настырный звонок в дверь. Так звонить мог либо близкий человек, но таких вроде и не было, либо подвыпивший сосед снизу, которому в очередной раз «не хватило». Денис убрал со стола первую бутылку пива, которую в процессе приготовления ужина успел ополовинить, и пошел открывать.

Там стоял Мамонт. Широкоплечий, в плаще с поднятым воротником, надвинутой на глаза шляпе. Как сыщик в романах Чейза.

— Водка «Петровская», почти как твой личный бренд, — он протянул Денису набитый пакет. — Яйца, сало. Могу яишню пожарить, помнишь, как раньше, на явке в речном вокзале?

— Чего ж не помнить…

— Хлеб забыл купить. Хлеб в доме найдется?

— Найдется, — сказал Денис. — Кошка коврик обоссала, ступай осторожнее.

Мамонт вошел, огляделся, принюхался.

— Да, Холмс… На Бейкер-стрит это, скажем так, мало похоже. Ладно. Зато овсянкой меня здесь кормить уж точно не будут, а?

За ужином Мамонт старательно изображал, что зашел просто так, — у него тут неподалеку была встреча, потом вспомнил, что давно не виделись… Но, когда заходят по дороге, выпивку с закуской не покупают. Видно, после работы Мамонту так же одиноко, как и ему…

Денис разлил по маленьким граненым рюмкам желтоватую ароматную жидкость. По преданиям, когда-то казаки профильтровали водку сквозь толченые сухари, чтобы очистить, придать хлебный вкус и похмелить самого батюшку государя Петра Первого. И тому якобы казачье угощение зело понравилось…

Выпили за встречу, за здоровье, за удачу… Потом чокнулись за дружбу — ввиду полного отсутствия присутствующих дам. Впрочем, одна дама имелась: Аура сидела под табуреткой Мамонта и старательно обнюхивала его носки. Это был знак высшей расположенности.

— С Валерией своей встречаешься хоть иногда? — Мамонт отпилил ножом кожицу от сала, сало съел сам, кожицу бросил Ауре. Кошка, приученная покойной матерью к дорогим кормам и сырой говядине, покорно сожрала предложенное угощение и вперила в Мамонта преданный взгляд.

— Она в Питер уехала, — сказал Денис. — Уже почти год.

— Во как! — удивился Мамонт. — Я, честно говоря, думал, вы все-таки поженились… Думал, втроем посидим.

— Ладно заливать. Думал… А шампанское где? А цветы, тортик?

Мамонт усмехнулся:

— Не такой уж я дамский угодник. Скорей, наоборот. И так — иду как дурак с этим пакетом. Вдруг тебя дома нет? Поцеловал дверной пробой и отправился домой…

— Ну и что плохого? — удивился Денис. — Пришел, переоделся, надел тапочки, выпил-закусил, еще и на опохмелку осталось!

Мамонт никогда не пил лишнего, опохмеляться ему ни разу в жизни не приходилось, чем он втайне немного гордился. В другой раз он бы обязательно это как-то подчеркнул, но тут смолчал, будто не расслышал. А потом без предисловий сообщил:

— Могу тебя обрадовать: «Райское» дело мы забираем. И передаем в Москву — все концы там сходятся.

Денис пожал плечами.

— Баба с возу — кобыле легче! — философски сказал он и налил еще по одной. — Я-то, честно говоря, думал, что сейчас все на Козыря насядут, в лепешку сотрут. Ведь это из-за него такая бойня!

— Так бы, скорей всего, и было, — Мамонт поднял рюмку на уровень глаз и поверх нее внимательно посмотрел на следователя. — Только в момент стрельбы известный тиходонский бизнесмен Буланов отмечал свой день рождения в ресторане «Ямайка», в компании о-очень важных и влиятельных руководителей! Фамилий, извини, называть не буду — поверь на слово.

— Да слышал я краем уха, — поморщился Петровский. — И ваш начальник там был?

Мамонт усмехнулся:

— Нет, наш не пошел. И прокурор края не пошел. Но это дела не меняет. Если наседать на Козыря, значит, надо признать, что руководители краевого и федерального уровня пьют-гуляют с бандитом! А если не наседать, то бизнесмен Буланов — чудом уцелевшая жертва наглых московских террористов! Как думаешь, будут при таком раскладе прессовать Козыря?

— Ясно, не будут! Давай за справедливость и торжество закона!

Теперь Мамонт улыбался во весь рот.

— Давай, мой наивный юный друг!

— Не такой уж я наивный, — обиделся Денис. — Просто я оптимист. Должно же все наладиться? Иначе ничего не получится…

— Ничего хорошего не получится, — уточнил контрразведчик.

Денис смотрел, как Аура, вконец освоившись, запрыгнула Мамонту на колени, свернулась клубочком и мгновенно заснула. Это была высшая степень доверия.

— У меня она докторскую колбасу не ест, в натуральной оболочке такая, я сам рубаю за милую душу, — сказал Денис. — А у тебя сало взяла. Наверно, и макароны бы посчитала за счастье. Почему так, Костя?

Мамонт тронул своей рюмкой рюмку Дениса, пожал плечами и выпил.

Глава 7

«Ответка»

У мелкого дилера в большом казино и перспективы некрупные. Пожил с продаж, поразмазывал дерьмо по длинному столу — и на этом точка, никакие новые бизнес-схемы здесь не включаются. Кому-то улыбнется счастье, пробьется в мелкие оптовики, но и у тех счастье невелико, а карьерный рост как расстояние, отделяющее подержанную машину класса D от седана премиум-класса — тоже подержанного, хоть и не так сильно.

Дима Кравцов по кличке Крючок познал это на своем опыте. В «Алмазе» его знают хорошо, он там свой, у него даже постоянное место на стоянке забито. Старенькая «Ауди-А4» 1998 года— «аудюшка», «ачка», — стояла в последнем от въезда ряду, ближе к бетонному забору с надписью «для м/контейн». Лучше места не придумаешь. Здесь, в салоне своего неказистого «коня», Крючок встречался, по собственному выражению, с «шушерой недоюзанной». Это были новые клиенты, или клиенты, внушающие некоторые сомнения, или клиенты, обдолбанные до такой степени, что вести с ними переговоры в приличном месте просто неудобно. Короче, все те люди, с которыми встречаться в самом «Алмазе» стремно, а не встречаться нельзя, потому что Крючку всегда до зарезу нужны деньги.

В этот раз к нему снова пожаловал тот самый новый шушик Вова, которому он скинул позавчера два чека. Вова не числился в постоянных клиентах, никто из публики его толком не знал, отрекомендовался он казанским другом Степы, который полгода как съехал обратно в свою Казань и, по слухам, в первый же день был повязан и сидел под подпиской. С виду Вова не был похож на торчка, хотя и ментом перекинутым он тоже не был; возможно, посадил на иглу какого-нибудь богатенького идиота, который ни рынка не знает, ни людей, — и теперь перепродает ему дурь втридорога. В общем, будь у Крючка дела повеселей, он бы с этим шушиком связываться не стал, точно. Ну а так пришлось.

— Опять шустрого!?

— Его. Еще два чека мне рвани. — Пока Крючок доставал из тайника пакетики с амфетамином, Вова добавил: — Кайфовый у тебя порох, братское сердце.

— Навоз не держим, — холодно заметил Крючок.

— Ну, для навоза ценник высоковат. В Казани я неделю гулял бы за эти деньги.

Крючок пожал плечами в смысле: ну так и пили в свою Казань.

— Да я не в обиду, — сказал Вова. — Москва, ясное дело. Жить дорого, подохнуть запросто. Без бабла в кармане тут делать нечего.

Удивить Крючка этой немудреной истиной было сложно. Он вручил Вове товар и взял деньги. Вова покосился на пакетики, спросил:

— Из той же партии?

— Да. Можешь не проверять, все чики-чики.

Крючок торопился: в «Алмазе» к девяти часам начинался жор, клиенты прибывали, надо было работать.

— Ну, смотри… — Вова таки развернул один пакетик, попробовал порошок на язык. — Не в обиду, честно. Не для себя ведь, для бабы. Роскошная баба, избалованная, кроме чистого пороха ничего не признает, от герыча ее мутит — хрен поймешь что… Кстати, я на этом и объебошился: шестнадцать доз спецом взял для этой суки, теперь не знаю, куда девать…

— Заюзай сам, и все дела, — посоветовал Крючок. Он выразительно посмотрел на собеседника, постучал пальцем по часам. — Время — деньги, Вова. Будь, мне пора.

Вова задумчиво приоткрыл дверцу, выставил наружу ногу, но тут же снова затормозил:

— Слушай, давай я тебе этого герыча сдам, а? Если я сам тут кому-то впарить попытаюсь, мне ж ваши люди башку оторвут. Я ж понимаю, бизнес и все такое. А ты здесь человек свой, тебе ничего не будет…

— Вова, аптека лекарства назад не принимает, — вежливо напомнил ему Крючок. — Слышал про такое?

— Ну так ведь я свой человек, без западла! Ты зацени только, герыч знатный! Медицина чистая, фабрика сто процентов, не самопал!

Вова вдруг вывалил из кармана пакет с белым порошком, щедро отсыпал в ладонь, сунул Крючку под нос:

— Песчинка к песчинке, беляк! Ты пробуй, пробуй, не ссы! Такой и в Склифе хрен найдешь!

Крючок, хорошо знавший цену каждой такой песчинки, осторожно отодвинул его руку:

— Убери это, Вова. И вали домой, пока тебя не…

Вова расстроенно вздохнул:

— Ладно, тогда придется здесь толкать. Стану у входа, по роже нарка сразу видно…

— Подожди, подожди, где «здесь»? — вскинулся Крючок. — Ты что, совсем офуел? Под арматуру лечь хочешь?

— А чего мне делать?! — Вова замахал руками, вот-вот просыпет. — Я ж не знал, что она герыч не жрет, мне сказали: баба красивая, только торчит, без сыпухи не работает. Ну так я ей герыча, думал, герыч — это круто, самое то. А она — ни фига! И куда мне его теперь? В Министерство здравоохранения вернуть, что ли?

— Да это твои проблемы! — вытаращил глаза Крючок. — Только, если я тебя здесь еще раз увижу, позвоню ребятам, они тебя так замесят, в каталке ездить будешь!

— Не замесят, — сказал наглый шушик. — Я им полцены предложу. Это хороший бизнес. Никто не откажется!

Крючок задумался. Не такой он дурак, как кажется, — все точно рассчитал. Предложит Жерди половину, и что? Тот откажется? Вот ведь сука! А половина, если брать по расценкам «Алмаза» — это около тысячи долларов, причем заработать их можно всего за один хороший вечер. Вон, в последнее воскресенье Крючок сбыл больше тридцати чеков, — правда, там его доля была куда меньше, не сравнить даже…

— А ты что, подругу свою напрокат сдаешь? — поинтересовался он. — Что это за работа такая, что без сыпухи никак?

— Да кино снимаем, — сказал Вова. Он сидел и смотрел на свой порошок, словно собирался вытряхнуть его на улицу, на грязный асфальт. — Про любовь. Девочки-мальчики, девочки-девочки, все такое.

— Порнуху, что ли?

— Ну.

— А она у вас типа звезда?

Крючок аккуратно придержал руку Вовы, взял щепотку порошка, попробовал на язык. Настроение у него сразу подскочило. Хоть экспертом он и не числился, но этот героин был высшей пробы, «три девятки», тут и дураку понятно.

— Кто звезда? — не понял Вова. — А-а. Ну да. Кто-то ее, дуру, подсадил на порох, или сама подсела, сейчас отрабатывает удовольствие…

— А ты там кто? Дерешь ее перед камерой? Дас ист фантастиш?

На самом деле на порнуху Крючку было начхать. Он корректировал в уме сумму навара с учетом эксклюзивного качества продукта. Выходило за тысячу двести.

— …Не, я типа кастинг делаю. Собираю всяких уебков, сдаю на пробы, ну и там слежу, чтоб работали, не спали в тряпку, чтоб морды друг другу не поразбивали…

— Ясно. Я беру твой герыч по двадцать за дозу, — сказал Крючок, резко меня тему. — Но с одним условием. Ты меня выводишь на своего барыгу или кто там у тебя. Может, профессор-химик? Сестричка в больничке?

Вова явно воодушевился:

— Не, каналы не сдаю. Но если толкать возьмешься, половина твоя будет…

— Ты с дуба ляснулся? Ты тут никто, звать тебя никак. А я на тебя работать буду? Я и так рискую жопой, что связываюсь с тобой. А мне еще надо сбыть товар на руки, обналичить… Кстати, за сколько ты брал?

Вова назвал цену. Крючок сперва не поверил. Потом понял, что явно поторопился, предлагая этому придурку двадцать. Тут счет шел на копейки.

— Да это мой друган по Чечне, — забеспокоился Вова, явно не поняв причины замешательства. — Ему-то, ясное дело, задарма достается, он спецаптечки комплектует… Но ему тоже жить надо, такое дело…

У Крючка чуть крыша не поехала: военные спецаптечки! Диацетилморфин заводской очистки, чистый, как снег на вершинах Гималаев! И с таким ценником, что его можно покупать, как картошку, взвешивая на напольных весах!

Крючок постарался взять себя в руки.

— Ладно, не парься, — сказал он. — Твои сорок процентов, получаешь сразу. — Пошевелил мозгами и добавил на всякий случай: — Может, твой вояка еще и предоплату требует?

…В общем, все срослось как-то неожиданно, просто невероятно красиво. Первую партию Крючок сбыл сразу, на следующий же день Вова поднес еще тридцать доз, а потом уже носил по пятьдесят, в выходные дни — по шестьдесят пять. Все уходило со свистом. Спецаптечки рулили, про Бовин герыч можно было песни слагать, такого товара в «Алмазе» раньше никто просто не предлагал. Боссу своему Клементию, который курировал весь оборот в «Алмазе» и поставлял наркотики мелким дилерам, Крючок, конечно, ничего не сказал и процент с левых продаж никому не отстегивал. Более того — он стал скидывать часть товара в «Зидан» и «Альбатрос», где работали знакомые ребята. За каких-то две недели Крючок из мелкого дилера заделался пусть и «теневым», но все-таки барыгой. У него в лице, наверное, даже что-то поменялось, во всей фигуре — на него вдруг стали с интересом поглядывать Алла с Викой, две сестрички-крупье, работавшие в большом зале и прежде недоступные, как две снежные вершины; сам Клементий, державшийся со всеми дилерами подчеркнуто официально, ни с того ни с сего пригласил его вдруг в бар и под стакан баккарди повел речь о каких-то там новых перспективах…



На Кутузовском в хвост караваевской «Вольво» пристроился бордовый «кореец», провисел два квартала, потом отстал. На его месте тут же оказался белый «Форд». Караваев отмечал это автоматически, не придавая значения, — просто привык отслеживать машины, идущие следом.

«Форд» пропал из поля зрения, когда он съехал на Вяземскую. И тогда же позвонил администратор из «Альбатроса»:

— Виктор Степанович, у нас ЧП! Посетитель загибается!

Караваев мысленно выругался. Колобок был паникер и тугодум, ему следовало работать в заготовительной конторе, а не в игровом клубе.

— И что? — буркнул он.

— Я не знаю! Он странный какой-то! Сидел-сидел, дергал рычаги, а потом вдруг головой о панель — бац! Упал на пол, рожа синяя! И дергается, как припадочный!..

Колобок едва лепетал, он сам готов был грохнуться в обморок.

— Так припадочный и есть, видно, — сказал Караваев. — Суньте в пасть что-нибудь, чтобы язык не прикусил, и вызывайте «скорую». Да, и отнесите куда-нибудь с глаз долой, чтобы публику не распугать. Херней занимаетесь там у себя, честное слово…

— Но ведь он!.. — Колобок выкрикнул что-то неразборчивое и пропал. В трубке шумело и трещало, доносились приглушенные, как сквозь вату, крики — похоже, микрофон зажали ладонью.

Караваев хотел отключиться, но Колобок появился снова и сказал убитым голосом:

— Помер. Пи…ц. Помер.

Караваев оторопел:

— Кто помер?

— Этот. Посетитель. Я не знаю, что такое…

— Ты что, ох…ел? Точно? Проверяли?

— Миша Летун проверил, он знает. Он спортсмен…

Караваев даже не стал вдаваться, при чем тут спортивное прошлое Миши Летуна.

— Идиот! — заорал он в трубку. — В нашем… в твоем! в твоем, скотина, клубе! Лежит труп! Надо было давно «скорую» вызывать! А ты тут сопли распускаешь!..

В самый последний момент Караваев краем глаза успел заметить, что белый «Форд» поравнялся с ним на левой полосе. И чем-то не понравился. Позже он сам не мог объяснить, почему вдруг решил притормозить. Просто интуиция подсказала. Раздался треск, правое заднее стекло «Форда» разлетелось вдребезги, и четыре свинцовых маслины с полутора метров врезались в левое водительское стекло «Вольво» и, как пойманные клейкой лентой мухи, повисли как раз напротив головы Караваева. А остальные пули длинной очереди прошли уже над капотом и вонзились в зеленую «Волгу», стекла которой не были оклеены бронепленкой. «Волга» затормозила, развернулась юзом, подставившись под удар идущего на обгон «корейца», в открытом окне которого маячила черная голова в трикотажной шапочке-маске и судорожно дергался длинный вороненый ствол. Благодаря этому удару, очередь из «калаша» с чавканьем прорвала пленку не на переднем, а на заднем стекле и прошила дверь. По салону разлетелись куски металла, пластмассы и поролона из раскуроченных сидений, остро запахло пороховой гарью. Но «кореец» после столкновения с «Волгой» вылетел на соседнюю полосу, столкнулся с «газелью» и выбыл из игры.

«Форд» снова сравнялся, чтобы нанести удар, теперь очередь пришлась ниже — по двери на уровне руля. Но стреляли из маломощного оружия — какого-нибудь «Кедра», «Борза» или «Кипариса», а потому пули снова застряли в обшивке. «Усиление пулестойкости» хотя и не сравнимо с полным бронированием, но в данном случае себя полностью оправдало!

Караваев зло оскалился. Он вывернул на крайнюю полосу, лег на рулевое колесо и утопил педаль газа. «Вольво» живо подхватилась всеми своими 250-ю лошадиными силами, набирая скорость. Завизжали покрышки. Белый «Форд» отстал.

Что случилось потом, он так и не понял. Ни с того ни с сего «Вольво» вдруг швырнуло на разделительный бордюр. С треском лопнули диски, машина подпрыгнула вверх, резко накренилась в воздухе и рухнула на бок уже на встречной полосе, постепенно заваливаясь на крышу и выбивая из асфальта фонтаны искр. Выстрелили боковые подушки безопасности, ремень впился в грудную клетку. Последнее, что увидел Караваев, прежде чем потерять сознание, это несущийся прямо на него микроавтобус…



«Левак» пошел хорошо. Настолько хорошо, что старенькую «аудюшку» свою Крючок решил сменил на черный просторный «БМВ» 7-й серии, пусть и не последнего выпуска, но все же вполне престижную модель с тонированными стеклами. Правда, первый же выезд на новом авто был омрачен двумя неприятными обстоятельствами. Первое — это встреча с Ленкой Анисимовой, о существовании которой Крючок в последнее время почти забыл. Она поджидала его утром во дворе, сидела на скамеечке перед подъездом. Он даже не знал, что ей известен его адрес.

— Мне нужно с тобой поговорить, — сказал она, едва сев в машину. — Я задолжала одному подонку… в общем, мне нужны деньги. Выручай…

Ленка выглядела плохо, настолько плохо, что Крючок перетрухнул. Ухоженная девочка из благополучной полковничьей семьи превратилась в потасканную шлюшку с немытыми волосами.

— Ты что, на иглу села? — озвучил он самую первую и самую простую догадку.

— Да, — сказала Ленка и расплакалась.

Оказывается, весь последний месяц она хавала героин, как одурелая, ее подкармливал какой-то азер с четвертого курса. Потом он срочно свалил на родину, а Ленка, которая уже привыкла к ежедневной дозе, связалась с его дружками из медицинского, у которых своя лаборатория. Она быстро спустила все свои деньги, которые собирала на летнюю поездку во Францию, потом брала порошок в долг, но сейчас эти медики требуют оплаты и грозятся поставить ее на «счетчик».

— Сколько ты должна?

— Семь сотен.

Крючок подумал. Конечно, он научил телку курить гашиш, потом дал «колеса» потом угостил герычем… Но он не заставлял ее лезть в постель к какому-то азеру, старчиваться в дым, делать долги… Так что его совесть чиста. Но выглядит она еще прилично, и ножки хорошие…

— Минет сделаешь?

— Давай, — она стремительно нырнула вниз, умело расстегнула ширинку.

Откинувшись на мягкую спинку сиденья, Крючок расслабился, в полной мере оценивая Ленкино мастерство, комфорт салона и практичность темных стекол. Потом он дал ей три тысячи рублей, подарил один чек и даже до метро подвез.

То есть первую неприятность он нейтрализовал и даже перевел в приятность. Вторая поджидала его в «Алмазе», в лице самого Клементия — лице не столько разгневанном, сколько даже испуганном. Ни слова не говоря, Клементий кивком головы пригласил его в кабинет управляющего, где за столом восседал высокий мосластый мужчина с глазами убийцы и с перебинтованным лицом. Но Крючок узнал его — это был Жердь, шеф гестапо при «Алмазе».

— Задаю вопрос, — сказал Жердь без всяких предисловий. — Отвечать правду. Левой наркотой торгуешь?

— Чего? — сказал Крючок.

Клементий саданул ему сзади по почкам. Когда Крючок смог снова принять вертикальное положение, в кабинет ввели паренька из обслуги «Альбатроса», которому он накануне сдал герыч на продажу. У паренька из сломанного носа бежала на куртку и брюки широкая темная дорожка.

— Он вчера продал шесть доз твоего дурева, — сказал Жердь. — И два человека уже загнулись, один прямо в зале.

— Загнулись? В смысле? — На этот раз Крючок удивился совершенно искренне.

Удар у Клементия поставлен хорошо. Он, конечно, не такой болезненный, как удаление почки без анестезии, но разница ничтожно мала.

— Рассказывай все, мразь! — приказал Жердь свидетелю.

Паренек со сломанным носом отрепетированно озвучил историю с левым героином, который поступал в «Альбатрос» через Крючка. Очень четко и подробно все изложил, без малейшей утайки.

— А теперь ты, гнус, расскажи, что это за герыч, и откуда он у тебя, — Жердь показал пальцем на Крючка.

«Удачливый наркодилер» понял, что пропал. Если первая неприятность была Ленкиной, а его практически не касалась, то вторая обрушилась, как бетонная плита. И сейчас Жердь уже его заставит делать минет… Это в лучшем случае…

— Ну! — рявкнул сзади Клементий и в очередной раз нанес короткий, болезненный удар.

Крючку ничего не оставалось, как рассказать про шушика